Чтение онлайн

Я бросаю взгляд на каменную чашку, все еще нетронутую.

— Что именно это со мной сделает?

Ее выражение лица немного смягчается.

— Они нацелены на синтетические соединения в подавителях, разрушая их для выведения. Процесс занимает примерно три дня. Первый день приносит лихорадку и озноб, пока ваша система перестраивается. Во второй день всё усиливается, так как биология омеги восстанавливает свои права. К третьему… — Она колеблется. — К третьему начнется ваш естественный цикл.

Течка. Она имеет в виду течку. После десятилетия химического подавления моя природа омеги вернется с яростной силой, оставив меня уязвимой для присвоения самым фундаментальным образом.

— Это будет больно? — Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, детский в своей простоте.

Глаза Элары впервые встречаются с моими прямо.

— Да, — говорит она просто. — Но бороться с этим больнее.

После ее ухода я долго смотрю на чашку; содержимое уже остыло. Я могла бы отказаться. Я могла бы заставить их физически скрутить меня, влить травы мне в глотку против моей воли. Это ничего не изменило бы в исходе, но это было бы сопротивление, пусть и тщетное.

В конце концов, практичность побеждает символический бунт. Мне нужны силы для битв, которые действительно могут иметь значение. С безмолвным проклятием я опрокидываю горькую жидкость одним глотком, слегка давясь от послевкусия — землистого и острого, с затяжными нотками чего-то металлического.

Эффект не мгновенный, но через час в груди начинает расцветать тепло, распространяясь к конечностям с ленивой неизбежностью. Кожа кажется слишком тугой, слишком чувствительной там, где ткань касается ее. Температура в комнате, ранее комфортная, теперь кажется удушающей. Я беспокойно расхаживаю, пытаясь убежать от изменений, происходящих внутри моего тела.

По мере того, как снаружи сгущаются сумерки, превращая горный пейзаж в силуэты на фоне фиолетового неба, начинается настоящий дискомфорт. Сначала как мышечные боли, затем как волны то жара, то холода, заставляющие меня в один момент сбрасывать одежду, а в следующий — кутаться в одеяла. Сердце колотится без причины, затем замедляется до вялого ритма, от которого кружится голова, когда я встаю.

Это только начало, с растущим ужасом понимаю я. Только первые химические связи рвутся, первые барьеры падают между моей сконструированной личностью и биологией омеги, которую я отрицала десятилетие.

Тьма полностью захватила небо, когда дверь снова открывается. Массивная фигура Кайрикса полностью блокирует вход, его силуэт безошибочно узнаваем даже в полумраке. Он сменил тунику, которую носил раньше, на что-то напоминающее домашний халат, хотя это слово кажется неподходящим для такого одеяния. Сшитый из темного мерцающего материала, он драпирует его чешуйчатые плечи и распахивается на груди, открывая больше обсидиановой чешуи, покрывающей его торс завораживающими узорами.

Он изучает меня с порога, золото в его глазах светится в освещенной огнем комнате. Я понимаю, что, должно быть, выгляжу развалиной — волосы растрепаны от беспокойных движений, одежда помята, кожа пылает от первых стадий ломки.

— Ты приняла травы, — замечает он, удовлетворение очевидно в его глубоком голосе. — Мудрый выбор.

— Иди к черту, — бормочу я, но яд, который я вкладываю в слова, разбавлен дрожью в голосе.

Он проходит дальше в комнату, каждый шаг обдуманный, хищный. Свет огня играет на его чешуе, создавая переливы цвета, гипнотически танцующие на полированных поверхностях. Несмотря на все мои усилия, глаза следуют за узорами, притянутые чуждой красотой его нечеловеческой формы. Подавители отказывают уже достаточно сильно, чтобы моя биология омеги реагировала на его присутствие альфы непрошеным осознанием; ноздри слегка раздуваются, ловя его запах — дым, корица и раскаленный металл.

— Твоя течка скоро начнется, — говорит он, изучая румянец, расползающийся по моей коже, с клиническим интересом. — Как только искусственные химикаты выветрятся, мы увидим твою истинную природу.

— Моя истинная природа — это именно то, что ты видишь сейчас, — настаиваю я, обхватывая себя руками, когда очередной озноб сотрясает тело. — Остальное — просто биология, а не личность.

Что-то похожее на веселье изгибает его рот.

— Такое человеческое мышление — воображать, что разум и тело — отдельные сущности. — Его язык слегка вылетает наружу, пробуя мой меняющийся запах в воздухе — жест целиком драконий, нервирующий своей инаковостью. — Ты научишься. Твоя природа омеги — это не что-то отдельное от тебя; это ты, самая фундаментальная истина твоего существа.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — выплевываю я в ответ; гнев временно затмевает дискомфорт.

— Я знаю, что твое тело уже реагирует на мое присутствие, — парирует он, подходя еще ближе. — Я чувствую запах — первые нотки сладости омеги, прорывающиеся сквозь химические барьеры. Тонкие сейчас, но становящиеся сильнее с каждым часом.

Унижение прожигает меня, горячее и горькое. Потому что он прав — под страданиями ломки мое предательское тело уже готовится к тому, что будет дальше. Влага, собирающаяся между бедрами, не имеет ничего общего с выбором и полностью связана с биологическим императивом, реагирующим на мощного альфу передо мной.

— Я вернусь, когда ты будешь готова, — говорит он, и слова звучат одновременно как обещание и угроза. — Борьба со своей биологией лишь делает окончательную капитуляцию более болезненной.

Он уходит, не коснувшись меня, что почему-то кажется более зловещим, чем любое физическое посягательство. Щелчок закрывающейся за ним двери звучит как обратный отсчет, как утекающее время.

Его слова остаются после его ухода, эхом отдаваясь в моем разуме, пока я сворачиваюсь калачиком на кровати, крепко обхватив себя руками, когда очередная волна ломки скручивает тело. Борьба лишь делает капитуляцию более болезненной. Как будто сама капитуляция недостаточно болезненна.

Ночь простирается передо мной бесконечностью, каждый час приносит новые мучения, пока моя подавленная биология омеги пробивает себе путь обратно к доминированию. К полуночи простыни подо мной влажные от пота, кожу то обжигает, то леденит, пока моя система пытается перестроиться. Мышцы болят изнутри, кости словно трутся друг о друга при каждом движении.

Это только первый день, напоминаю я себе, пока тьма захватывает всё больше моего сознания. Еще два впереди, прежде чем начнется настоящий ужас. Прежде чем придет течка. Прежде чем случится присвоение. Прежде чем мое тело предаст меня окончательно.

В последние мгновения перед тем, как беспокойный сон овладевает мной, ужасная мысль всплывает из глубин затуманенного лихорадкой разума: а что, если Кайрикс прав? Что, если моя тщательно сконструированная личность, мое десятилетие химического подавления были ничем иным, как изощренным отрицанием биологической истины?

Что, если омега, появляющаяся сейчас — это и есть настоящая я?

Нет. Я цепляюсь за отрицание как за спасательный круг, пока сознание ускользает. Я Клара Доусон. Я больше, чем биология. Я больше, чем омега.