Чтение онлайн

— Я не… — пытаюсь отрицать я, но он выбирает этот момент, чтобы толкнуться вперед; обе ребристые длины входят в меня одним мощным движением, которое крадет и дыхание, и рассудок.

— Не что? — дразнит он, его хватка усиливается, когда он выходит почти полностью, прежде чем войти обратно с силой, толкающей меня вперед. — Не жаждешь моих стволов? Не ноешь от желания быть наполненной?

Я кусаю подушку, чтобы заглушить стон, который его слова вытягивают из меня, но он не позволяет такого бегства. Одна массивная рука запутывается в моих волосах, оттягивая голову назад, пока он задает карающий ритм, делающий связные мысли невозможными.

— Я хочу слышать тебя в этот раз, — рычит он мне в ухо; каждый толчок обдуманный и сокрушительный. — Никакого молчаливого подчинения. Дай мне услышать, что я делаю с тобой.

И, да помогут мне небеса, я это делаю. Звуки, которых я никогда раньше не издавала — отчаянные, полные нужды, умоляющие — срываются с моих губ, пока он работает с моим телом с безжалостной точностью.

— Вот так, — хвалит он, слегка смещаясь, чтобы ударить по точке внутри меня, от которой молнии бегут по позвоночнику. — Хорошая девочка. Принимаешь меня так идеально.

Мои внутренние мышцы сжимаются вокруг его двойной длины в ответ, вызывая довольный рокот в его груди.

— Ты сжимаешься, когда я хвалю тебя, — замечает он; от осознания этого жар приливает к моему лицу. — Тебе нравится это, не так ли? Быть моей хорошей маленькой омегой.

Я хочу отрицать это, но очередной мощный толчок разрушает любую надежду на связный ответ. Он изучает мое тело с ужасающей эффективностью, отмечая каждый вздох, каждую дрожь, каждое непроизвольное сжатие, когда он бьет точно в цель.

— Здесь? — спрашивает он, намеренно втираясь в особенно чувствительное место внутри меня. Когда я вскрикиваю, не в силах сдержаться, его смех вибрирует сквозь оба наших тела. — Я так и думал.

Затем он поднимает меня, всё еще насаженную на его стволы-близнецы, и несет к ближайшей стене с оскорбительной легкостью. Камень ощущается холодным на моей разгоряченной коже, шокирующий контраст с обжигающим жаром его чешуйчатого тела, прижатого к моему. Новая поза позволяет ему получить еще более глубокий доступ; каждый толчок теперь достигает мест внутри меня, о существовании которых я не знала.

— Посмотри на меня, — требует он, одной рукой сжимая мой подбородок и заставляя встретить его взгляд. Его глаза светятся с нечеловеческой интенсивностью, зрачки почти невидимы, пока гон пожирает его. — Смотри, что я делаю с тобой.

Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась. Его выражение завораживает меня — первобытный голод, смешанный со сфокусированной решимостью, пока он работает с моим телом с нарастающей интенсивностью. Звуки нашего соединения наполняют комнату — неоспоримое доказательство того, с какой жадностью мое тело принимает его вторжение.

— Ты близко, — констатирует он с абсолютной уверенностью. Его коготь находит мой чувствительный бугорок с безошибочной точностью, кружа в такт его толчкам. — Кончи для меня. Сейчас же.

Мое тело подчиняется прежде, чем разум успевает воспротивиться; оргазм прошибает меня с силой, достаточной, чтобы вырвать крик из горла. Мои внутренние стенки ритмично пульсируют вокруг его двойной длины, вытягивая его разрядку, даже когда дрожь продолжают сотрясать мое тело.

— Так идеально, — рычит он; его темп сбивается, пока приближается его собственная разрядка. — Сжимаешь мои стволы именно так, как нужно. Создана для этого. Создана для меня.

Когда он кончает, рев сотрясает пыль с потолка, его двойные узлы раздуваются одновременно, сцепляя нас вместе, пока его горящее семя затопляет мою утробу бесконечными, казалось бы, толчками. Это ощущение вызывает еще одну неожиданную кульминацию, прорывающуюся сквозь меня с ошеломляющей интенсивностью; удовольствие выжигает сознательные мысли добела.

После он несет меня в купальню, всё еще сцепленный своими узлами, и опускается в огромную ванну, держа меня прижатой к груди. Теплая вода успокаивает ноющие мышцы, пока его руки движутся по моей коже с удивительной нежностью, смывая доказательства нашего соединения.

Именно эта нежность сбивает меня с толку сильнее всего — противоречие между грубым доминированием и тщательной заботой после. Словно я дорога ему, нечто, что нужно беречь, а не просто вещь, которой владеют.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, голос звучит тихо в наполненной паром тишине.

Его грудь вибрирует у моей спины, не совсем смех.

— Мою тебя? Это практично. Мы будем заниматься этим несколько дней, и…

— Нет, — перебиваю я, удивляя саму себя смелостью. — Не купание. А… — Я пытаюсь найти слова, чтобы не звучать жалко. — Нежность. После.

Его руки замирают, одна ложится на мой живот, где его семя всё еще запечатано внутри меня узлами.

— Присвоение не обязательно должно быть наказанием, — говорит он наконец. — Даже когда оно начинается как похищение.

Слова не имеют для меня смысла, противореча всему, что я узнала о Прайм-альфах за последнее десятилетие. Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, очередная волна жара прошибает меня, и связный разговор становится невозможным.

Паттерн повторяется весь день — присвоение, за которым следуют короткие периоды ясности, становящиеся всё короче по мере усиления моей течки. Он берет меня везде — на полу у камина, нагнув через спинку кресла, на балконе, где любой пролетающий мимо дракон мог бы стать свидетелем моего подчинения. Его выносливость оказывается нечеловеческой, его гон соответствует моей течке бесконечной способностью к размножению.

Между соитиями я дрейфую в лихорадочных снах, где прошлое и настоящее смешиваются в дезориентирующие фрагменты. Воспоминания всплывают сами собой — моя семья до Завоевания, смеющаяся за ужином в нашем маленьком пригородном доме. Ужас первого появления дракона на телевидении, массивные крылья, закрывающие солнце над тем, что раньше было Вашингтоном. Годы, потраченные на создание личности библиотекаря-беты, которая сохраняла бы меня в безопасности, заучивание деталей жизни, которой я никогда не жила до вторжения Праймов.

Эти обрывки моего предыдущего существования делают нынешний плен еще более резким. Контраст между тем, кем я была, и тем, чем я стала — присвоенной омегой, сосудом для размножения, чье тело принимает свою биологическую судьбу с постыдным энтузиазмом.

К третьему дню физическая трансформация завершена. Мое тело адаптировалось к невозможной анатомии Кайрикса; первоначальная боль полностью уступила место удовольствию, которое я больше не могу притворно отвергать. Его стволы-близнецы скользят в меня теперь с отработанной легкостью, мои внутренние стенки с готовностью уступают, чтобы вместить ребристые длины, которые казались невозможными всего несколько дней назад. Моя биология омеги реагирует на его присутствие альфы с автоматической точностью — зрачки расширяются, кожа краснеет, влага собирается между бедрами, когда бы он ни вошел в комнату.