Чтение онлайн

Слова должны вызывать отвращение, сопротивление, ярость от того, что меня свели к биологической функции. Вместо этого мои внутренние стенки сжимаются вокруг его узлов в ответ, выдаивая последние пульсации его разрядки, пока удовольствие расходится по мне мягкими волнами. Мое тело реагирует на его похвалу еще одним маленьким, волнообразным оргазмом, который вызывает довольный рокот в его груди.

— Вот так, — поощряет он, прижимаясь ко мне, чтобы усилить ощущение. — Прими каждую каплю.

Вот что пугает меня больше всего — не само присвоение, даже не физическая адаптация к его нечеловеческой анатомии, а моя растущая отзывчивость как на его прикосновения, так и на его собственнические слова. То, как мое тело научилось жаждать не просто физического облегчения от присвоения, а его специфического вида доминирования — командного рыка, властной хватки, похвалы, когда я сдаюсь полностью. Словно какая-то часть меня пробуждается для возможностей, которые я никогда не позволяла себе рассматривать.

— Это не я, — шепчу я, больше себе, чем ему. — Это просто биология. Химия. Это не по-настоящему.

Его чешуйчатая рука приподнимает мой подбородок, заставляя встретить его золотой взгляд.

— Всё в этом — по-настоящему, Клара, — говорит он голосом мягче, чем я слышала раньше. — Включая твою реакцию на меня. Особенно её.

Я отворачиваюсь, не в силах вынести уверенность в его глазах. Он позволяет это, устраивая нас удобнее на подушках, пока мы ждем, когда его узлы опадут достаточно для разделения. Его крылья частично разворачиваются, чтобы обернуть нас обоих, создавая кокон чешуйчатого тепла, который не должен ощущаться таким безопасным, каким ощущается.

В эти тихие моменты между волнами жара царит смятение. Мое тело гудит от удовлетворения, в то время как разум пытается удержать границы, которые значат всё меньше с каждым присвоением. Женщина, которой я была — независимая, непокорная, хозяйка своей судьбы, — кажется всё более далекой, угасающим воспоминанием, вытесняемым этой новой реальностью биологической капитуляции.

Так это и происходит? Так рушится сопротивление, так плен становится выбором? Не в один драматический момент, а в постепенной эрозии, когда биология перекрывает принципы, пока подчинение не начинает ощущаться как судьба, а не поражение?

Эта мысль пугает меня больше, чем что-либо, что Кайрикс мог бы сделать с моим телом. Потому что, если я потеряю себя в этом — в нем — что вообще останется от Клары Доусон?

Сон забирает меня прежде, чем я успеваю проследовать дальше по этой опасной цепочке мыслей; мое измотанное тело сдается беспамятству с той же готовностью, с какой оно теперь сдается всему остальному. Последнее ощущение, которое я фиксирую — сердцебиение Кайрикса у моей спины, ровное и сильное, и его крылья, создающие крепость чешуйчатой защиты вокруг моей маленькой фигуры.

И во сне я грежу не о побеге, не о сопротивлении, а о принадлежности — предательский шепот из моего омежьего подсознания, с которым мне придется столкнуться, когда я проснусь.

Если к тому времени от моей прежней личности хоть что-то останется.

Глава 10

Последствия

Переход от течки к нормальному состоянию происходит без предупреждения и церемоний. В один момент я сгораю изнутри, вопреки самой себе жаждая прикосновений альфы; в следующий — просыпаюсь в блаженной ясности, и гормональный туман рассеивается, как тяжелое похмелье.

И, как любое похмелье, оно оставляет после себя беспорядок.

Я провожу инвентаризацию ущерба с холодной точностью, пытаясь дистанцироваться от того, через что прошло — и чем наслаждалось — моё тело последние четыре дня. Синяки усеивают мои бедра и талию безошибочным узором когтистых пальцев. Ноги ноют от глубинной ломоты, которая вспыхивает настоящей болью при движении. Даже шелковые простыни кажутся грубыми для моей гиперчувствительной кожи.

Но самое красноречивое доказательство находится на стыке шеи и плеча — метка присвоения. Еще свежая, еще заживающая, но уже формирующая шрам, который пометит меня как его собственность на всю оставшуюся жизнь. Мои пальцы прослеживают углубления; каждый прокол от нечеловеческих зубов Кайрикса — постоянная запись того момента, когда биология раздавила мои принципы.

Омега. Присвоенная. Его.

Мне следовало бы планировать побег. Замышлять сопротивление. Делать что угодно, чтобы вернуть себе личность, которую я строила десять лет. Вместо этого я лежу неподвижно; тело слишком истощено для действий, пока разум прокручивает спутанные воспоминания последних дней — удовольствие, которое я не хотела чувствовать; капитуляция, которая, как я клялась, никогда не случится; нужда, сожравшая рациональные мысли с пугающей скоростью.

— Ты проснулась.

Глубокий голос заставляет меня вздрогнуть. Кайрикс стоит в дверях, его массивная фигура после течки кажется почему-то менее пугающей, чем во время неё. Он снова полностью одет; командирская форма делает его почти цивилизованным, если игнорировать обсидиановую чешую, виднеющуюся у воротника и манжет.

Я подтягиваю простыню выше — бессмысленная попытка соблюсти скромность после всего, что он со мной делал, всего, о чем я его умоляла.

— Едва ли, — выдавливаю я; голос сел после того, как я днями выкрикивала его имя.

Он приближается осторожно, будто я могу сорваться с места в любой момент. Что нелепо. Куда мне идти? Как сбежать из горной крепости, доступной только для полета? И всё же осторожность в его движениях предполагает внимательность, которой я не ожидала.

— Первая течка после отмены подавителей бьет особенно сильно, — говорит он, садясь в кресло рядом с кроватью, а не рядом со мной. Еще одна неожиданная любезность. — Твое тело наверстывало упущенное за годы химического вмешательства.

— Оставь при себе уроки биологии, — хриплю я, приподнимаясь, несмотря на протестующие мышцы. — Я знаю, как это работает.

Его золотые глаза слегка сужаются от моего тона, но он не отчитывает меня. Снова сюрприз. Во время течки любой намек на непокорность встречал проявления доминирования, которые за считанные минуты доводили меня до добровольного подчинения. Сейчас он просто наблюдает за мной с чем-то вроде… любопытства?

— Ты злишься, — замечает он, будто комментирует погоду.

Смех вырывается у меня, горький и резкий.

— Что тебя натолкнуло на эту мысль? Тот факт, что ты меня похитил? Спровоцировал течку? Присвоил против воли?

— К концу ты уже не была против, — парирует он, но без того злорадства, которое я ожидала. Это просто констатация факта, а не насмешка, что почему-то делает всё еще хуже. Потому что он прав, и мы оба это знаем.

К третьему дню я сама выгибалась навстречу его прикосновениям. К четвертому — умоляла о его узле с отчаянием, от которого мне теперь тошно. Предательство моего тела было полным и неоспоримым, зафиксированным в каждой отметине на моей коже.