Чтение онлайн

— Это то, во что верит сопротивление? — Голос Кайрикса прорезает мою болтовню, тихий, но отчетливый. — Что вы лишь откладываете поражение?

Я качаю головой и тут же жалею об этом движении: накатывает тошнота.

— Нет. Они верят… мы верим… в восстановление. Возврат. Возвращение человеческой автономии. — Знакомые фразы звучат сейчас фальшиво; произнесенные в этом месте, этому существу, которое опровергает упрощенный образ монстра, на котором я строила свое сопротивление. — Но иногда, в тихие минуты одиночества, я спрашивала себя, не были ли мы просто… детьми, играющими в революцию, пока великаны перекраивают мир.

Его золотые глаза изучают меня с неуютной проницательностью, видя слишком многое за моим блестящим от лихорадки взглядом.

— Чего ты боишься больше всего, Клара Доусон? Помимо очевидной потери свободы. Что по-настоящему ужасает тебя?

Вопрос бьет прямо сквозь защиты, ослабленные болезнью и истощением. Мне следовало бы уклониться, сказать что-то бессмысленное или промолчать. Вместо этого правда срывается с моих губ.

— Нигде не быть своей, — шепчу я. — Оказаться ни здесь, ни там. Уже не быть по-настоящему человеком после того, как меня присвоили, но никогда не быть принятой кем-то другим. Просто… дрейфовать. Одиночество в ином обличье.

В его выражении лица что-то меняется — удивление, возможно, или узнавание, — прежде чем он маскирует это привычной нейтральностью. Его массивная ладонь накрывает мою, большой палец чертит круги на моей ладони — жест, который кажется на удивление успокаивающим.

— Даже высшие хищники знают, что такое изоляция, — бормочет он, прижимая свежую прохладную ткань к моему лбу. — Драконы по природе одиночки, а территориальность — плохая компания.

Это признание поражает меня, прорезая лихорадочный бред неожиданной ясностью. Впервые я слышу что-то за властным присутствием, за уверенным альфой, за монстром из кошмаров сопротивления. Что-то почти… уязвимое.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, и мой голос едва слышен мне самой.

Его взгляд перемещается на тени за кроватью, профиль четко очерчен затухающим светом камина.

— Драконы держат дистанцию друг от друга. Мы обязаны — слишком большая близость провоцирует демонстрацию доминирования, вызовы, насилие. Даже союзники встречаются редко, общаются скупо. Это биологическая необходимость, а не выбор. — Его голос падает еще ниже, выдавая то, чем он, возможно, не поделился бы, верь он, что я вспомню этот разговор позже. — Лидерство усиливает изоляцию еще больше. Командор. Военачальник. Император. Впечатляющие титулы, которые, по сути, означают «неприкасаемый».

Я смотрю на него сквозь пелену жара, видя — по-настоящему видя — Кайрикса Эмберскейла, возможно, впервые. Не просто монстра, который меня присвоил, не просто альфу, который довел меня до мольбы, а существо, пребывающее в своем собственном виде одиночества.

— Поэтому ты хранишь человеческие книги? — Вопрос вырывается, когда сознание снова начинает угасать, а тьма обступает края зрения. — Связь с разумами за пределами твоего собственного?

Выражение его лица меняется на нечто, что я не могу истолковать сквозь искажение лихорадки.

— Возможно, — признает он. — Или, возможно, драконы просто признают ценность знаний, которые переживают цивилизации. — Его рука касается моей щеки, прикосновение нежное на пылающей коже. — Теперь спи. Борись с лихорадкой, а не со мной. Хотя бы сегодня.

Затем тьма забирает меня окончательно, утягивая в сны, полные огня и полетов, чешуйчатых крыльев, которые защищают, а не угрожают. Лихорадка выжигает мою систему, очищая нечто большее, чем физическая болезнь — возможно, последние стены между женщиной, которой я была, и женщиной, которой я становлюсь.

Когда сознание возвращается, тусклый рассветный свет пробивается сквозь шторы балкона. Жар спал, оставив меня слабой, но с ясной головой, промокшей от остывающего пота, от которого я морщусь с дискомфортом. Я пытаюсь пошевелиться и осознаю, что в постели не одна.

Массивное тело Кайрикса обвивает мое, одно крыло частично раскрыто и укрывает меня, как живое одеяло. Его дыхание остается глубоким и ровным во сне, лицо расслаблено так, как я никогда раньше не видела; вечная настороженность хищника временно отключена.

Мне следовало бы чувствовать себя в ловушке, следовало бы чувствовать отвращение к этой близости вне акта присвоения или течки. Вместо этого меня накрывает пугающее чувство безопасности, будто я под защитой, а не во владении. Его крыло слегка вздрагивает, подстраиваясь под мое движение, не пробуждая его; кожистая мембрана теплее и мягче, чем кажется на вид.

Осознание бьет с тихой сокрушительностью: в своей болезни, прижавшись к груди того самого существа, которое разрушило мою тщательно выстроенную жизнь, я чувствую себя в большей безопасности, чем за десять лет отчаянной независимости.

Вот она — истинная опасность. Не заживающий след укуса на горле, не физическое владение моим телом, а это коварное чувство принадлежности, которое угрожает самой сути того, кем я себя считала.

Глава 12

Жизнь пускает корни

Я пережила лихорадку, но что-то осталось не так.

Спустя три дня после того, как температура пришла в норму, я проснулась от того, что мой желудок скрутило в бунте. Тошнота накатила с такой внезапной силой, что я едва успела добежать до купальни, прежде чем меня вывернуло тем немногим, что осталось в желудке со вчерашнего ужина. Стоя на коленях перед богато украшенной раковиной, я прижалась лбом к прохладному камню и попыталась продышаться сквозь волны дурноты.

«Просто остаточный эффект лихорадки», — твердила я себе. — «Временная слабость. Не о чем беспокоиться».

На четвертое утро того же ритуала я уже была не так в этом уверена.

— Ты выглядишь нездоровой, — заметила Элара, принося завтрак — обычные тосты и чай, которые обычно были бы кстати, но сейчас заставили мой желудок протестующе сжаться. — Мне позвать целителей?

— Нет, — ответила я слишком быстро, заставив её удивленно вскинуть бровь. — Это просто… последствия. После болезни. Я в порядке.

Она мне не поверила — это было ясно по её лицу, — но настаивать не стала. Просто поставила поднос и оставила меня наедине с моей упрямой независимостью.

Независимость. Какая шутка. Словно хоть что-то в моем существовании здесь можно было назвать независимым.

Помимо утренней тошноты, другие странные симптомы накапливались, как незваные гости. К середине дня усталость наваливалась на конечности, превращая простую каталогизацию книг в геркулесов труд. Кожа стала гиперчувствительной, прикосновение определенных тканей внезапно сделалось невыносимым. Хуже всего было изменение обоняния — всё стало слишком резким, слишком навязчивым. От запаха готовящегося мяса из кухонь тремя уровнями ниже меня тянуло рвать. Кожаные переплеты древних книг, которые раньше пахли так уютно, теперь подавляли своей тяжестью.