Чтение онлайн

— Прием минеральных добавок будет продолжаться неопределенный срок, — говорит он, поправляя мое одеяло с неожиданной деликатностью. — И как минимум еженедельный мониторинг. Мы не можем рисковать дальнейшими осложнениями.

Это заявление охватывает несколько слоев — заботу о близнецах, безусловно, но также и обо мне. Это различие одновременно озадачивает и тревожит меня. Согласно историям сопротивления, которые я впитывала годами, Праймов волнует исключительно потенциал размножения, а не сосуды, вынашивающие их детей. Практический интерес в успешном воспроизводстве, а не подлинная забота об омеге.

Но недавние события разрушили эти упрощенные нарративы без возможности восстановления. Отчаянный полет Кайрикса сквозь бурю, его отказ уходить во время лечения, вспышка неприкрытого страха, которую я мельком увидела, когда целители работали над стабилизацией близнецов — всё это не вписывалось в архетип монстра, за который я цеплялась ради самосохранения.

— Почему ты выбрал меня?

Вопрос материализуется без раздумий, рожденный днями размышлений о том, что отличает меня от предыдущих присвоенных омег.

— Из всех возможных омег, которых ты мог взять, почему именно меня?

Его взгляд пронзает меня с обескураживающей интенсивностью, вертикальные зрачки сужаются, прежде чем он отвечает.

— Тебя не выбирали. Тебя обнаружили.

— Что это значит?

— Это значит, что не было никакого намеренного процесса выбора. Я нашел тебя во время рутинной инспекции, распознал твою подавленную природу и присвоил согласно закону Завоевания.

Его тон остается будничным, клиническим.

— Твой вопрос предполагает наличие каталога вариантов, из которого я целенаправленно выбрал тебя. Всё было не так.

— Но ты казался… довольным. Когда понял, что я никогда раньше не была с монстрами. Элара упоминала, что ты ценишь мою «чистоту».

Слово звучит горько, напоминая о том, как полностью это состояние было уничтожено.

На его лице что-то мелькает — дискомфорт, возможно, от того, что это его личное предпочтение было выставлено на свет.

— Да, — признает он, чешуя на его плечах едва заметно темнеет. — Предыдущие попытки размножения были… неудачными.

Это признание застает меня врасплох. Не сама информация — я понимала, что драконы сталкиваются с репродуктивными трудностями; это отчасти объясняет их одержимость присвоением человеческих омег — а его готовность показать уязвимость.

— Сколько их было? — спрашиваю я тише, чем намеревалась.

— Семь.

В этом единственном слове — целые тома разочарования, неудач, которые, очевидно, тяготят его, несмотря на положение и власть.

— Семь присвоенных омег, все ранее спаривались с другими Праймами. Ни одна не зачала успешно. Те же, у кого получилось, теряли плод в течение нескольких недель.

Понимание кристаллизуется с неуютной ясностью.

— И ты предположил, что у человека без предыдущих контактов с Праймами шансы будут выше.

Он слегка склоняет голову, подтверждая мою оценку.

— Родословные драконов слабеют. Несмотря на наше видимое могущество, наша численность сокращается с каждым поколением. Жизнеспособное потомство стало… редкостью.

— Это общеизвестный факт? — спрашиваю я, соединяя кусочки мозаики. — Трудности с размножением?

— Нет.

Ответ следует немедленно и твердо.

— Такой уязвимостью воспользовались бы соперничающие виды. Наш публичный нарратив подчеркивает силу, доминирование, успешную адаптацию к этому миру.

Это откровение вводит меня в минутное оцепенение. Не только само содержание — хотя узнать, что кажущиеся непобедимыми Праймы стоят перед лицом экзистенциальной угрозы, само по себе шокирует — но и тот факт, что он вообще делится этим со мной. Это не та информация, которую командир доверяет пленнице. Это уязвимость, открытая… кому? Союзнику? Паре?

— Почему ты говоришь мне это? — наконец спрашиваю я едва слышным шепотом.

Его взгляд встречается с моим, золотые глаза отражают приглушенный свет палаты.

— Потому что ты спросила. И потому что ты заслуживаешь понимать контекст своей ситуации.

— Большинство похитителей не утруждают себя тем, чтобы их пленники что-то понимали, — замечаю я, не в силах скрыть колкость в голосе, несмотря на странную близость, возникающую между нами.

— Большинство пленников не вынашивают продолжение рода, — парирует он. Его рука легко ложится на мой едва округлившийся живот. Этот жест кажется одновременно собственническим и благоговейным. — Ты не просто пленница, Клара. Ты никогда ею не была.

— Тогда кто я?

Вопрос звучит сыро, честно, лишенный всех защитных слоев, что я выстраивала с момента захвата.

Его ответ следует с такой же искренностью:

— Будущее моего рода. Сосуд моего продолжения. И всё чаще… нечто, для определения чего мне не хватает слов.

Признание повисло между нами, став весомее любого акта присвоения или физического обладания. Это было подтверждение того, что всё существующее между нами переросло упрощенные категории похитителя и пленницы, альфы и омеги, монстра и человека.

— Я не знаю, как быть этим, — призналась я, удивленная собственной честностью. — Кем-либо из них.

— А я не знаю, как обладать этим, — ответил он, и уязвимость в его голосе прозвучала резче любого проявления доминирования. — Драконы по природе своей — одиночки. Территориалы. Мы заявляем права, спариваемся и расходимся. Это, — его жест охватил медицинскую палату, нашу нынешнюю ситуацию и, возможно, все наши запутанные отношения, — это неизведанная территория и для моего рода тоже.

В этот момент что-то фундаментально сдвинулось — не внезапная трансформация, а тихое признание перемен, которые уже начались. Впервые мы общались не как враги, сведенные силой биологии и законом Завоевания, а как два существа, столкнувшиеся с общим вызовом и прокладывающие путь в неведомых водах, где единственным ориентиром был другой.

Когда на следующий день мы вернулись на Пик Дрейка, крепость показалась мне одновременно знакомой и чужой, словно увиденной сквозь иную призму. Мои покои остались роскошными, но подготовка детской теперь воспринималась не как метка собственности. Стража у дверей стала казаться не тюремщиками, а часовыми. Даже сама гора ощущалась иначе — не столько тюрьмой, сколько убежищем.

Этой ночью, когда Кайрикс вошел в мои комнаты, воздух между нами заискрился чем-то электрическим и непривычным. Мой пульс глупо участился при его появлении — совершенно нелепая реакция, не имеющая ничего общего со страхом, но полностью завязанная на том, как его золотые глаза впились в меня, будто я была единственным в этой крепости из камня и секретов, на что стоило смотреть.