Чтение онлайн

— Мать своего сына, слушай меня! Я отнесу твоего сына к себе в ярангу, к своей жене Тынаку. Твой сын совсем отощал, скоро помрет. Ты не спасешь его. Я отне­су его Тынаку, она поможет. Ты поняла меня?

Медведица повела ушами и в ответ негромко заревела, протяжно и жалостливо. У Атувье от удивления даже волосы зашевелились. «Ой-е, правильно говорят старики, что медведи — это люди в шкурах»,— вспомнил он не раз слышанное от серебряноголовых мудрецов, со страхом и почтением вглядываясь в матуху.

Он отвязал чаут, перекинул через плечо безжизненное тельце медвежонка и пошел назад. Оглянувшись, увидел, что матуха держится сбоку, строго соблюдая расстояние, которое, по ее разумению, не пугало человека и его волка.

Так они и подошли к яранге.

Завидев невредимого мужа, да еще и с удивительной ношей, Тынаку поспешила навстречу, но тут же испуган­но шарахнулась к яранге.

— Не бойся ее, она ничего плохого не сделает,— сказал Атувье, передавая жене копье. Он осторожно по­ложил медвежонка на землю.— Если его не накормить, он скоро умрет. Маленький кайнын совсем ослаб без еды в яме-ловушке.

Тынаку все еще со страхом смотрела на стоявшую медведицу, которая не спускала глаз с людей, с дете­ныша.

— Это... ее? — тихо спросила Тынаку, кивнув в сторо­ну матухи.

— Совсем ты глупая женщина,— усмехнулся Ату­вье.— Зачем спрашиваешь? Разве ты ничего не видишь?

Тынаку присела возле медвежонка. Его глаза были подернуты голубоватой пленкой. Он вдруг тихонько за­стонал. Все равно как больной ребенок. Тынаку встала, зашла в ярангу и вскоре вернулась, держа в руке тря­пицу. Расстелив ее на земле, зачерпнула ложкой мясной похлебки из котла и вылила ее на тряпицу. Потом за­черпнула еще и снова слила. Свернув кульком то, что осталось на тряпице, склонилась над медвежонком.

— Раскрой ему рот,— попросила она мужа.

Атувье наклонился, с трудом разжал пасть малень­кого медведя. Тынаку сжала тряпичный кулек, и в алую пасть медвежонка полилась жирная струйка.

Медведи живучие. К вечеру, подкрепившись, медве­жонок ожил и уже не стонал. Но был еще так слаб, что даже стоять не мог. И все это время его огромная мамаша сидела на своем, облюбованном ею месте и безотрывно смотрела на людей и на сына.

Не спускал взгляда с маленького медведя и Черная спина, растянувшийся у яранги.

Только Атувье не обращал внимания на спасенного медвежонка и его мать. Некогда ему было: уже подкрады­валась осень, а за ней на белых крыльях прилетит зима. И хотя вешала юкольника алели от распластанных тушек кеты и горбуши и сохнувших ястыков икры, он все равно рыбачил. Много надо еды — зима длинная. Конечно, для троих, может, уже и хватит юколы и квашеной рыбы, но кто знает, что может случиться. Не одни они даже в этом медвежьем углу. Во-он сколько зверья живет рядом. К тому же он втайне надеялся, что Черная спина отыщет себе подругу и приведет ее к яранге. Ой-е, хорошо бы! Тогда уже следующей зимой удастся заиметь маленькую собачью упряжку. Почему собачью? Волчью. Все равно он приучит и волчат к нарте. Э-э, нет, лучше заиметь хотя бы двух ездовых оленей. Хорошо бы, да не видел он пока здесь оленей. Может, потому они здесь не живут, что медведей много. Во-он сколько троп по берегам. Шибко много медведей. Ой-е, зачем думать об оленях, надо к зиме готовиться и к самому главному делу — рождению сына. Много-много надо успеть сделать до снега: достро­ить балаган, где будут храниться юкола и вяленое мясо, заготовить дров, нарубить ровных палок для нарт. На по­стройку одного балагана уйдет не один день — надо ямы вырыть, столбы срубить. Много дел, не до медвежонка, возле которого на корточках сидит Тынаку.

А матуха, словно убедившись окончательно, что те­перь ее сын будет жить и ему будет хорошо, встала и не спеша, ни разу не оглянувшись, пошла к реке. Все время, пока сын находился в яме, она сама ничего не ела и теперь, успокоившись, почувствовала сильный голод.

Отходил, таял еще один летний день, и на землю чау­чу тихо-тихо опускался вечер. День угасал медленно, нехотя уступая сумраку свои владения. В долину Апуки сползал туман, цепляясь за кудрявые, налитые сочной зеленью тополя, лиственницы, путаясь в буйных травах, в кочках тундры.

Вдоволь нахлопотавшись за день, затихли птицы; в тихие заводи заходила уставшая рыба; подыскивали глу­хие, укромные уголки в лесу, в кустарниках зайцы, уст­раиваясь на ночлег. И только прожорливые, неутомимые лисы, соболя, горностаи и росомахи все еще шныряли по кустам, берегам рек, стараясь на вечерней дремной зорь­ке добыть то, что ушло днем. Не дремали и могучие ор­ланы и вся их когтистая братия, облетая реку и ее притоки. Для этих добытчиков вечер — тоже охотное время.

Притомился к вечеру и Атувье. Да и Тынаку, которая день ото дня становилась тяжелее, медлительнее, тоже устала: пока Атувье рыбачил, а потом рыл ямки под стол­бы, она соскребала со шкуры медведя-людоеда жир, кор­мила медвежонка, копала съедобные корешки, готовила ужин.

Костер тихо потрескивал, притягивал к себе. Атувье и Тынаку, поев вареной медвежатины, пили чай. Рядом с ними лежал медвежонок. Много раз Тынаку давала ему мясной и рыбный отвары, и даже немного мяса уже поел их маленький гость. Утолив приступы голода, немного насытившись, медвежонок теперь спал, свернувшись со­всем как маленький мальчик. И всхлипывал во сне как мальчик, который перед сном долго плакал.

— Атувье, я никогда не слыхала о такой умной матухе,— сказала Тынаку и посмотрела на то место, где лежала медведица.— Она... она совсем как мать люде й . Ведь она знала, что помочь ее горю может только человек, и пришла за помощью к нам.

— Медведи умные. Они совсем как люди,— солидно пояснил Атувье. Если сказать честно, то и он не слышал ничего подобного, но не мог же он признаться в этом жене: настоящий мужчина ничему не должен удивляться в присутствии женщины.

Утром Атувье и Тынаку разбудил грозный рык Чер­ной спины. Волк стоял у входа в боевой стойке. Атувье выбрался наружу, потянулся к копью, но не дотянулся, пораженный увиденным,— возле кострища стояла матуха, а перед ней, на остывших уже углях, лежала жирная кетина. Матуха смотрела на Атувье, словно спрашивая: «Хорошую добычу я вам принесла?»

Атувье расплылся в улыбке, похлопал волка по за­гривку:

— Спасибо тебе, мать своего сына! Я принимаю твой подарок. Пусть удача всегда будет с тобой.

Матуха мотнула головой и ушла снова к реке.

Тынаку встала рядом с мужем.

— Какая она умная,— сказала она.— Совсем как мать людей.

— Покорми ее сына,— напомнил Атувье и кивнул в сторону лежавшего медвежонка. Тот, словно услышав, что говорят о нем, потянулся, сладко зевнул, жалобно заурчал.

— Проголодался,— засмеялась Тынаку и, отложив в сторону кетину, принялась раздувать угли.

К вечеру медвежонок уже мог стоять на всех своих четырех лапах, но едва он хотел дойти до своей кормили­цы, как лапы подгибались и он падал.

— Однако, шибко наголодался,— вздохнула Тынаку, жалостливо поглядывая на исхудавшего маленького кайнына.

Уже перед заходом солнца на своем месте объявилась его мать. Она снова принесла огромную кетину, но к костру не решалась подойти. Бросив на земле подноше­ние, громко заурчала и отошла в кусты.