Чтение онлайн

Атувье занялся привычным делом — заготовкой юко­лы, квашеной рыбы. Крюком, сделанным из самого длин­ного гвоздя (Тынаку взяла у отца один такой гвоздь), вбитого в шест, он таскал и таскал рыбу, пластал ее и развешивал располовиненные до хвоста тушки на жерди. Вскоре наступила пора линьки гусей, и он отправился к ближнему озеру и палкой набил немало жирных птиц, у которых очень вкусное мясо.

Еды им хватало, но прежняя забота мешала Атувье спокойно спать — нужны были оленьи шкуры. Тынаку уже исколола все пальцы, починяя одежду мужа и свою. К тому же Тавтык подрастал. Мальчик выдался в отца — крупный, длинноногий. Тынаку уже не стеснялась мужа и нет-нет да и напоминала о шкурах, о любимом, при­вычном мясе.

Атувье отмалчивался. Глупая женщина. А что они бу­дут есть долгой зимой? Год неурожайный — рыбы мало. Сеть Тынаку еще не сплела. Что есть будут? Зимой он брал петлями зайцев и куропаток, но охота на них нена­дежная. Можно, конечно, еще раз попытаться убить мед­ведя, но после встречи с людоедом ему больше не хоте­лось встречаться один на один с хозяином. Если бы у него были карабин или винчестер. Или крепкий ремень из лахтака, чтобы насторожить петлю. Атувье знал, как надо ставить петлю на кайнына. Надо найти большое дерево с наклоненной вершиной, привязать к ней петлю, а чуть выше кусок мяса. Кайнын обязательно учует мясо. Подойдет хозяин, встанет на задние лапы, потянется передними к приманке, цапнет за нее. Тут-то он и попал­ся: макушка дерева начнет выпрямляться и петля за­хватит медвежью лапу, а то и голову, вверх потянет. Медведь-то на задних лапах стоит — ничего не может сделать. Атувье видел двух кайнынов, угодивших в ре­менный капкан. Таких кайнынов охотники убивали только копьями. Из ружья нельзя. Смерть от пули по­павшего в ременную петлю медведя не нравится духам. Если кто убьет пулей, духи потом отомстят. Из ружья нельзя убивать и попавшего в петлю оленя. Такие оле­ни должны принять смерть от стрелы. Таков обычай предков, и никто не должен нарушать его. Ой-е, как плохо жить без людей, тяжело быть изгнанником . У него есть три шкурки красных лисиц, две шкурки росомах, целая горка шкурок горностаев. Их можно было поме­нять на лахтачьи ремни, на капканы. Лисиц и росомах он взял стрелами. Пришлось долго сидеть возле прима­нок. Ой-е, будь у него капканы, сколько бы шкурок он имел. Богатые здесь места, зверь непуганый, довер­чивый. Э-э, зачем такие мысли пускать в голову! Проклятые волки! Проклятый обычай! Разве он, сын Ивигина, шел против воли духов? Разве он сам ушел к хвостатым? Они, эти хитрые, сильные звери, взяли его в плен и увели за собой. Увели, чтобы он помог им вы­жить на Большом Холоде. Будь проклято племя хвоста­тых!.. До этого он никогда так плохо не думал о волках. Теперь думает. За его плен расплачиваются жена и сын. Нужны оленьи шкуры. «Нужны, нужны»,— билась в го­лове неотвязная мысль. Куда идти за дикарями? Снова в долину Круглого озера? Но дикари могли и не вернуться в нее. Искать в другом месте? Где? В другой долине. О, теперь он будет умнее. Зачем прошлым летом он три раза ходил в эту долину? Надо было убить пять, а лучше шесть дикарей и нести домой только одни шкуры.

Катилось по стране чаучу зеленое светлое лето, но люди уже думали о долгой зиме, Тынаку тоже готовилась к ней. На этот раз с еще большим старанием: семья прибавилась. Она рвала крапиву, сушила ее, замачивала в воде и снова развешивала для просушки. Затем сухие стебли расчесывала специальным гребешком, скручивала нити для сети. Ей очень хотелось, чтобы на следующее лето, к подходу чавычи, у них была сеть. Чавыча — рыба ранняя, рыба вкусная. К тому же из толстой кожи этой главной рыбины можно будет сшить летние торбаса и штаны.

Атувье хоть и думал-гадал, куда ему податься на ди­карей, без дела не сидел, спал вполглаза. Много дел ему надо переделать перед дальней дорогой: он чинил ярангу, ловил рыбу, пластал ее, вялил. Не забывал и про яму, которую надо было наполнить свежей рыбой. А еще ходил с луком к озерам, стрелял уток, гусей, заготавливал на зиму дрова. Это было не таким простым делом: пилы у него не было, и приходилось работать только топором. Он работал много, словно предчувствуя, что на этот раз он уйдет надолго.

Когда стала наливаться красным соком брусника, Атувье сказал себе: «Пора идти в долину Круглого озе­ра. Мех у оленят подрос, стал густым».

В долину Круглого озера Атувье спустился с сопки в полдень. Спустился опечаленный — с вершины сопки он не видел, сколько ни всматривался, ни одного дикаря. «Неужели поднебесные так и не вернулись в долину после нападения волков? — размышлял он.—А может, они бродят где-нибудь рядом, в распадках?» Ой-е, плохо: долина во-он какая, много сопок рядом, много распадков.

Он не пошел сразу по распадкам, решил подождать дикарей около озера. Благо на озере плавало много уток, гусей. Все берега его были хорошо обжиты птицами. Он без труда подстрелил жирного гуся, развел костер и зажа­рил птицу. «Ой-е, как не хватает мне Черной спины. Уж он-то помог бы мне найти поднебесных»,—вздыхал Атувье, глядя, как из прибрежной травы то и дело взле­тают гуси и утки и летят куда-то в другие места. На­верняка птицы видят с высоты, где бродят олени. Но пти­цы никогда не укажут человеку, где олени, не помогут ему.

Зимой Атувье часто вспоминал о Черной спине. Вспо­минал и втайне надеялся, что тот вернется к нему. На­прасно надеялся. Нет, у Черной спины своя жизнь, воль­ная. Как и у его собратьев. Зачем ему жить с людьми? Волк должен жить с волками. Волк не должен ждать, когда человек бросит ему обглоданную кость или рыбину. Волки — гордый народ.

...Три дня и три ночи ожидал Атувье оленей на берегу озера. Не дождавшись их, он отправился обследовать ближние распадки, за которыми могли быть другие доли­ны. Он поднимался на вершины пяти сопок, но напрас­но — ничего не указывало на то, что где-то в этих местах бродят поднебесные. Ни единого свежего оленьего следа не увидел он.

Между тем птицы начали сбиваться в стаи. Матерые утки и гуси учили молодых держать строй. Поднимая молодых в небо, они приучали их крылья к долгому перелету. Все чаще в долину залетали прохладные ветры, которые сбивали с деревьев и кустарников отжившие ве­селые листья. Осень дышала рядом.

Через десять лун Атувье вернулся домой.

Тынаку ни о чем не расспрашивала. Зачем задавать мужу пустые вопросы-слова, если он и так прятал от нее глаза. Она принесла долбленое корытце и принялась ре­зать на мелкие кусочки вяленую рыбу для толкуши. Маленький Тавтык лежал в простенькой люльке, подве­шенной на толстом суку, и что-то лепетал, кусая кулачок. Атувье подошел к сыну и долго смотрел на широкое, как утреннее солнце, розовощекое лицо малыша. Увидев отца, Тавтык вынул кулачок изо рта, заулыбался, потянулся к нему. У Атувье разгладились морщинки около губ, глаза потеплели, и все невеселые мысли уплыли куда-то далеко-далеко — к облакам. Однако на руки сына он не взял, боялся, что нечаянно может сделать ему больно своими тяжелыми, огрубелыми, обветренными руками.

Вторую осень встречал бывший пастух Атувье без оленей. Вторую осень встречал он вместе с Тынаку. И первую — с сыном Тавтыком. А осень уже сторожко, по-росомашьи, подкралась к яранге, опалила зелень замо­розками, разредила жгучими упругими ветрами леса и кустарники. По ночам мороз делал хрупкими травы, покрывал их густым инеем. Пошел кижуч. Днем Атувье пропадал у реки с шестом-живодеркой, таская из темной воды увесистых рыбин, а по вечерам начинал тюкать то­пором, заготавливая дрова. Дров он навалил позади яран­ги целую гору, но ему почему-то казалось, что надо еще больше. Какое-то неясное, тяжелое предчувствие не поки­дало его, тревожило. Он все чаще и чаще мысленно возвращался в долину Круглого озера. «Надо опять идти туда охотиться на поднебесных. У меня и Тынаку совсем рваные малахаи и торбаса. И Тавтыку зимняя одежда нужна. Скоро пойдет. Надо опять идти»,—говорил он себе. Действительно, одежда на нем и Тынаку вся изно­силась, изорвалась, поскольку они не давали ей «отд ы хать», заменяя другими рубашками, штанами, торбасами по сезону. Не было у них других кухлянок, керкеров, торбасов. Он сам и так все лето проходил босиком , сберегая чиненые-перечиненные Тынаку торбаса, наполо­вину из камуса, наполовину из медвежьей шкуры. Каж­дый раз, садясь за починку одежды и торбасов, Тынаку горестно, по-старушечьи вздыхала.

Атувье совсем было уже собрался вновь пойти попы­тать счастья в долину Круглого озера, да не пошел , заболела Тынаку. В нее вселились злые духи. Она с делалась горячей. Такой горячей, что от внутреннего жара у нее губы запеклись, и на щеках появились темные пятна. Жена не могла ходить и лежала на шкурах, тихо постанывая. Тынаку плохо кашляла. Так кашляла, будто внутри у нее кто-то хворост ломал.

Отчего она заболела, Атувье так и не узнал. Не могла Тынаку сказать мужу правду.

Три дня назад она пошла копать целебные корни на берег реки (наступила пора их созревания). Тынаку уже хорошо знала все места поблизости, знала, где растет черемша, цветы для заварки чая, целебные кореш­ки. Прошлой осенью она накопала много таких корешков, и они очень пригодились. Наверное, и Тавтык потому такой толстенький, крепкий, что вместе с ее молоком в него вливались соки корешков. Все чаучу знают, что эти корешки прибавляют человеку сил, веселят его. Она кла­ла их в чайник, добавляла в похлебку.

И вот наступила пора делать новый запас. Надо было торопиться, пока Тавтык, сытно поев, уснул, (Атувье с утра ушел стрелять нагулявших жир гусей).

Пройдя немного вверх по реке, Тынаку вскоре увиде­ла на косе, среди редкой растительности, заветный стебелек с пожелтевшими листочками. Неподалеку рос другой. Это было большой удачей — обычно корешки растут в отдалении друг от друга. Копалкой, сделанной из оленьего рога, Тынаку осторожно высвободила из податливой сырой земли корень и принялась за второй. Вдруг совсем рядом она услышала чьи-то шаги. Тынаку вздрогнула, оглянулась и... онемела от страха — перед ней стоял огромный медведь! Кайнын, оскалив страшную пасть, угрюмо уставился на нее, словно размышляя, как ему поудобнее напасть на эту перепуганную женщи­ну. Ойкнув, Тынаку попятилась назад. Медведь фыркнул, но остался стоять на месте; Тынаку снова отступила и... упала в реку. Студеная вода обожгла тело, и это спасло ее. Она закричала, рванулась к берегу. Дно в этом месте было пологим, и ей кое-как удалось выкарабкаться.