Чтение онлайн

Так продолжалось до смерти старика, первым получившим исполненное желания. Новость о том, что его убили, заинтересовала разве что людей, с которыми он когда-то делил свои мысли. Более никто не переживал о его кончине. Всем было плевать, ибо их окружала небывалая возможность оживлять свои желания. Но смерть старика внесла свои коррективы и спустя несколько дней, человек усердно выполняющий каждую просьбу, обратился к людям:

— Настало время платить за мои услуги. Я полюбил каждого из вас, полюбил ваше внимания, направленное на меня, полюбил компанию, что вы мне составляли, полюбил ваши слова и прикосновения. Вы стали частью меня. Каждый из вас стал моим братом и сестрой. Но увы, не все разделяют ваши мысли! В этом прекрасном городе живет одна женщина, избегающая моего внимания и мох услуг. Она отказывается принять мое покровительство, а это значит, что мне здесь не место. Я ухожу, не взяв с вас платы, ибо заберу всё, что даровал вам. Я не могу здесь более оставаться, ибо не все люди в этом городе хотят моего присутствия!

С этими словами, человек, с грустным выражением лица и ехидной улыбкой внутри, демонстративно начал уходить с импровизированной сцены. Его в мгновения ока догнали люди и стали жалобно молить остаться. Они убеждали его, что Зельма, про которую все подумали, в скором времени придет просить покровительства, нужно лишь подождать. Человек, не долго будучи в сомнениях, согласился и стал смиренно ждать.

Через несколько часов дверь одинокой женщины содрогнулась под градом ударов бушующей толпы. Разгневанные люди выплескивали накопившийся страх, пытаясь убедить Зельму воспользоваться услугами человека, способного исполнить всё что ей угодно. Люди боялись потерять уникальную возможность получать исполненные желания. Они как элементы праздного существования не могли лишиться человека, получившего в их кругах имя «Доброго Джина». Люди, придя к источнику угрозы их наступившей возможности, стали в гневной манере приказывать Зельме подчиниться их воле. Но она наотрез отказалась. Зельма не могла переступить через свои взгляды и убеждения, она не могла разменять саму себя и свою душу на легкую возможность получать всё что угодно — это было в недосягаемости ее жизненных ориентиров. Зельма твердо высказала свою позиции и попросила каждого присутствующего удалиться из её дома. Но толпа не слушала. Люди пришли сюда не получать отказ, они пришли за единственным возможным исходом.

Прежде чем Зельма успела что-либо предпринять, мощная рука одного из пришедших схватила её за шею, и со всей силой, скрывающийся в жадной сущности, швырнула на пол. Это был акт физической угрозы, это было предупреждения, которое Зельма решительно проигнорировала. Светлая душа, с не помутнёнными мыслями и чистой совестью, способна противостоять любому человеческому пороку. Её не испугало насилия, не испугали угрозы и нависшая опасность. Единственное, что её по-настоящему пугало, это измена самой себе, отказ от принципов и превращения в образ человека, стоящих перед ней. Зельма не могла позволить этому случиться. Поднявшись на ноги, она с гордостью львицы и пылающими глазами, отражающими всю красоту её души, проговорила звонким голосом:

— УБИРАЙТЕСЬ! Вы мне омерзительны! Я отказываюсь исполнять ваши требования!

Эти слова, прозвучавшие в чистом порыве, стали последними что она успела проговорить. Человек, швырнувший её на пол, сгорая от злобы, резким движением схватил металлическую кочергу и со всей силы ударил Зельму по голове. От полученного удара она рухнула под гнетом сгущающегося мрака в глазах. Палач не остановился. Почувствовав кровь, он как сорвавшийся с цепи, сдерживающей его истинную натуру, стал наносить удар за ударом, пока остывающие тело Зельмы не лишилось головы. Залитый кровью, дышащий испарениями, он бросил кочергу и с гордостью добытчика двинулся к выходу. Все наблюдающие за ним почувствовали облегчения, ибо если бы это сделал не он, то пришлось бы делать им. Она не оставила выбора, и для людей, обуреваемых жадностью, не было иного выхода кроме как избавиться от угрозы, посягающей на их источник, позволяющий жить на полную, затрачивая минимум усилий.

Оставив тело в доме, вся толпа, окрыленная устранением угрозы, направилась к доброму джину. Придя к нему, они сообщили что все в этом городе теперь под его покровительством, более не найдется ни одного человека, противившегося его способностям и избегающего его услуг.

Услышав это, джин с гордостью поднялся, смиренно протянул руку к толпе и спросил:

— Чего вы хотите?

Толпа залилась в просьбах, касающихся исключительно их самих. Они кричали, требовали, молили. Глаза их горели светом жадности, озарявшим черные души, в которых они растворили единственную светлую личность, служащую преградой для человека, получившего прозвище добрый джин. Он слушал каждый выкрик, каждое слово, каждое желания, струящиеся из черных сердец, наполняющих всех представителей раскинувшийся толпы. Он лицезрел труды своей работы и чувствовал в глубине себя порыв незабываемых ощущений, присущих блаженству победы. Он выиграл давний спор и теперь ему осталось лишь собрать поставленную на кон награду.

Стояв перед толпой, жадно кричащей и тянущей свои конечности к человеку перед ними, он вскинул руку призывая замолчать. Толпа, с быстротой не насытившегося зверя, утопила свои возгласы в глубокой тишине, выполняя желания их новоиспеченного божества. Последний, дождавшись возможности говорить, громким, четким голосом, звучащим эхом в головах собравшихся, произнес слова, заранее заготовленные:

— Друзья мои! Я вижу в вас огонь предвкушения! Вы проделали отличную работу и полагаю результат её схож с тем, что я некогда озвучил своему небезызвестному другу. Мы в одной из тех бесед, что регулярно проходят по вечерам в компании друг друга, завели разговор о человеческих пороках. Я выступал в роли скептика, а все аргументы моего друга, склонялись к тому, что человек нечто сложное, нечто способное бороться с любыми трудностями и испытаниями. Никакие возможности не заставят человека перешагнуть через свою человечность. Так думает мой друг. Я же думаю, что человек — это сгусток гнили. Каждая мысль его, каждое желания, каждое слово или действия, имеет толстый налет жадности, похоти и тщеславия. Я глубоко уверен, что человек неспособен на проявления благородных эмоций. Всё на что этот вид способен, это уничтожения себе подобных, уничтожения тех, кто отличается от них, под предлогом выживания или еще какой чепухи, и самое главное, самое яркое, распространённое в каждом отдельном представители рода человеческого — уничтожения самого себя. Каждый грезит мечтами, желаниями или нуждой, реализация которых, лежит в большинстве своем через головы других. Вы не замечаете себе подобных, перемалывая их душу, стоящую на пути ваших амбиций или пресловутых желаний. Я вижу всё черное наполняющие каждого из вас, я видел это изначально, еще до того, как мы с моим другом скрепили рукопожатием завязавшийся спор. Он как истинно верующий в светлую сторону людей, сказал, что вас не сломят мои возможности. Он утверждал, что присутствующие здесь не поддадутся на мои уловки и не изменят его надеждам. Я же в свою очередь утверждал, что мне не нужно будет прилагать огромных усилий, ведь я знал, что душа человека схожа с развивающимся, черным полотном, направляющимся туда, куда дует ветер их желаний. Я дал вам возможность, а вы подарили мне победу в споре. Моя победа не была бы полноценной если бы хоть один человек в этом городе отстранился от моих услуг. Естественно, мне вмешиваться было нельзя. Единственное что я мог, это говорить с вами, быть змеем искусителем, вливать каждому из вас яд, коим вы полнитесь и без моей помощи. Вы сами решили избавиться от светлой души, которой я поистине удивился. Она была преградой, не позволяющий мне забрать награду, поставленную на кон. Вы сделали то, что рассеяло мои сомнения возникшие вмести с этой женщиной, отличающийся от всех виденных душ. Но её больше нет, поэтому настало время забрать свою награду, — голос джина стал громче, словно пытаясь донестись до каждого человека, слушающего его с непониманием. — Итак внемлите мои слова! Пришло время исполнить мое желания! Как и говорилось ранее, я потребую за свои услуги желания, исполнения которого, вам не избежать! За всё нужно платить! Ваша плата станет моей наградой за выигранный спор! Слушайте же мое последнее слово! ИСЧЕЗНЕТЕ!

Громкий крик вырвался из середины толпы. Один из присутствующих упал, схватился за голову и жалобно завопил, сгорая в дикой агонии. За ним в конце упал второй человек, затем третий, десятый, и вот уже все лежат на сырой земле, корчась от боли и заливаясь в душераздирающих криках. Через мгновения толпа утихла. Бездыханные тела, оставленные сознанием, отправившимся в забытье, заполняли пространство, по которому гордо шагал человек, победоносно растворяясь в блаженной улыбки. Он медленно двигался, попутно заглядывая каждому в глаза, наблюдая в них последние мгновения, застывшие в остывающих глазах.

Пройдя по полю трупов, человек поднял руку над головой и, словно указывая направления для невидимого войска, резким движением опустил её. Все бездыханные тела вдруг задрожали. Они словно полнились чем-то, готовым вырваться в любую секунду. Человек смиренно ждал, пока, где-то в далеком краю от него, не прозвучал звук похожий на выстрел. Это был дан старт канонаде взрывающихся тел. Каждый из лежащих трупов разлетелся на куски, впоследствии сгорающие в черном пламени.

Через несколько минут, поле, усеянное трупами, стало совершенно пустым. Лишь вдалеке шагал человек, за которым тянулось огромное, черное облако, исчезающие в теле этого человека.

Начав читать рассказ, с целью заглянуть в спрятанный мир, Кейдан не заметил, как умело сложенные слова завлекли его в сюжет, раскинувшийся на страницах. Прочитав всё там написанное, его посетило чувство, возникновения которого было основной целью этого рассказа. Он захотел еще. Неизвестное влекло вновь пронестись по сюжету, утопая в его закоулках и мыслях автора. Желания поглощать, читать без остановки, не взирая на сложившуюся вокруг ситуацию, заставило Кейдана вновь открыть книгу, оставленную на той же полки, откуда он взял рассказ про «Доброго Джина».

Следующей жертвой прочтения стала книга, имеющая обычную форму. Всё тот же кожаный переплет прятал под собой множество произведений одного автора, которому принадлежали все работы, оставленные на полке, откуда Кейдан брал экземпляры. На её белоснежной, лицевой стороне, не было ни единой буквы, как и с тыльной стороны, обладающей черным цветом. Совершенно не приветствующая книга встречала безмолвным молчанием, оставляя возможность узнать что-либо о себе лишь с помощью прочтения. Открывая её, забытое чувство предвкушения усилилось из-за увиденной Кейданом картины, встречающей всех читателей. На изображении был человек в белой, почти прозрачной накидки. Его длинные волосы гармонично сплетались с седой бородой, создавая образ мудреца, знающего слишком много для того мира, где он живет. Ярко серыми глазами, горящими из-за остроты души, мудрец смотрел на лежащий перед ним листок бумаги, над которым морщинистая рука, обхватив перьевую ручку, стремилась написать новые сюжеты, содержания которых, отразилось за спиной старика. За ним стояли непонятные существа, зловещие, пугающие своей глубиной черных мыслей, застывших в их отвратительных головах. Множество созданий, максимально отличных от людей, вызывали чувства сродни узнаваемости, словно каждое существо было видено Кейданом ранее. Каждый образ буквально вылетал из седеющей головы, становился за спиной старика и встречал новоиспечённых читателей. Красные глаза, жёлтые, зеленые, впалые, отсутствующие, всё это сопровождалось гротескными телами, усеянными лишними конечностями, щупальцами, короткой или чересчур длинной формы, хвостами, крыльями, копытами, когтями. Эти создания были творениями человека, встречающего своим образом, запечатлённым на бумаги, всех кто собирался прочесть написанные им рассказы.

Кейдан смотрел на существ и их создателя с мыслью о том, что этот человек ему знаком. Его черты, его взгляд и осанка, создающие образ, напоминали Кейдану кого-то виденного ранее, но ускользнувшего из памяти и оставившего после себя лишь размытое чувство, возникшие при взгляде на старика.

За картиной, по обычаю книг, находилось названия, украшенное узорами, созданными с помощью образа змей. Они сплетались, становясь частью единственного слова, расположившегося в центре страницы и звучащего как — «Человек».