Чтение онлайн

Как только самолеты улетели, катер вернулся к пристани. Вынесли раненых и убитых. Судно сильно потрепало, и оно уже не могло идти в рейс.

Еще одну ночь пришлось провести на берегу под беспрерывной бомбежкой. На рассвете к пристани подошел другой катер. Мы быстро погрузились и отчалили от берега. Холодный предутренний ветер и бушующее потемневшее море заставили пассажиров спуститься вниз. Устроив своих, я решила еще раз посмотреть на родные берега и вышла на палубу.

На корме порывистый морской ветер с остервенением рванул полы моей солдатской шинели. У самого борта присела на скрученный смоляной канат и, подняв воротник, стала пристально смотреть на удалявшийся берег.

Больно было оставлять врагу знакомые с детства места. Семнадцатилетней девчонкой с комсомольской путевкой в руках вместе с другими симферопольскими комсомольцами приехала я в Керчь на строительство домны имени Комсомола.

В Керчи я познакомилась с Григорием Жерневым. Работа в одном цехе, в одной комсомольской организации, совместная учеба на вечернем рабфаке сблизили нас — мы стали друзьями.

В выходные дни катались на лодке, гуляли в парке, ходили в кино. А теперь все разбито, разорено, и Гриша неизвестно где.

Катер медленно проплывал мимо поселка. Его дома белели под лучами восходящего солнца.

А вот наш клуб, который мы, комсомольцы, в свободное время помогали строить. Вот вечерняя школа, где училась с Гришей. Большое серое здание еще сохранилось. Вот и скала у берега. Гуляя здесь вечерами, мы часто взбирались на нее и с вышки любовались морем и нашим родным заводом, озаренным жарким пламенем доменных печей.

Катер быстро удалялся от берега. Порывистый ветер трепал концы натянутого на трюм брезента. «Сейчас будет и завод», — всматривалась я сквозь легкий утренний туман в знакомые берега. Сердце сжалось, когда перед глазами стали проплывать длинные корпуса и потухшие доменные печи завода. Вот она, наша гордость, — домна «Комсомолка»!

— Все мертво! — прошептала я.

Исковерканные и подожженные бомбами корпуса еще дымились, изредка выбрасывая языки пламени.

Тоска сжала сердце. Все, что мы строили своими руками, разрушено, уничтожено.

В эту минуту я впервые почувствовала особенно остро, как мне дороги родные края. И поняла, что не смогу просидеть дома положенные мне шесть месяцев.

«Устрою родных и снова уеду на фронт», — твердо решила я.

Немало трудностей военного времени пришлось нам преодолеть во время дальнейшего путешествия. Однако мы сравнительно быстро добрались до назначенного нам места — города Сталинири в Южной Осетии. Этот маленький городок принял нас очень гостеприимно. К эвакуированным заботливо отнеслись местные власти. Нам дали комнату, отцу предоставили работу. По нескольку раз в день соседи — грузины и осетины — приходили справляться, как мы устроились. Они всячески старались помочь нам, делились всем, чем могли.

Однажды, сидя у окна на деревянной колоде, — у нас не было ни стульев, ни стола, — я увидела подъехавшую к дому подводу, нагруженную доверху деревянной мебелью. Там были две кровати, несколько скамеек, стол и даже шкаф для посуды. В комнату вошел старик грузин и подал мне письмо. Я прочла:

Заботливость местных жителей нас очень растрогала. В этот же день я пошла на фабрику и как раз попала на собрание.

— Я горжусь тем, что своим трудом помогаю фронту, — сказала в своей речи на собрании работница Шведова. — Я эвакуирована из Курска. Мой муж воюет, он капитан. Получая от него по аттестату, я с двумя детьми материально обеспечена. Но мне стыдно бездельничать в такое время. Я решила пойти работать. Меня направили на эту фабрику. Однажды младший сын спросил меня: «Мама, какая же это помощь фронту — делать шкафы и столы?» Я не знала, что ответить ему, а сегодня скажу: «Помощь фронтовикам-инвалидам, семьям погибших и эвакуированным — это тоже помощь фронту».

Потом выступали другие работницы — грузинки, осетинки… Они говорили о том, что стали к станкам, чтобы заменить своих отцов, мужей и братьев, ушедших на фронт.

Придя домой, я сказала себе: отдохнула немного — и достаточно. Решила до окончания отпуска поехать в Тбилиси и поступить на завод. Родные с радостью встретили это известие, втайне надеясь, очевидно, что я отказалась от мысли идти на фронт.

…Уже издали я увидела высокие трубы. Раздался протяжный заводской гудок, возвестивший окончание дневной смены.

Я остановилась у проходной и решила посмотреть, как будут гурьбой выходить рабочие. Ведь так было и в Керчи: шумная, веселая толпа людей в комбинезонах высыпала после гудка из ворот завода и растекалась во все стороны. Но почему же здесь никто не выходит? Показалось несколько пожилых женщин — и все. «Странно», — подумала я.

Постояв несколько минут, пошла в контору. В коридоре меня обогнала девушка лет двадцати, высокая, стройная, с черными косами, повязанная пестрым клетчатым платком.

На двери висела белая эмалевая табличка: «Приемная директора».

— Директор принимает? — спросила я женщину, сидевшую за пишущей машинкой.

— Нет, он пошел на завод, — ответила она. — Посидите, он скоро вернется.

Только я присела на кожаный диван, как открылась дверь и быстро вошла девушка, обогнавшая меня в коридоре.

— Парторг здесь? — спросила она у секретаря.

— Ушел.

— Ты знаешь, Катрис, — волнуясь, начала девушка, — вчера моя бригада выполнила две нормы, сегодня — две с половиной, а завтра… — Она порылась в кармане спецовки, разыскивая что-то. — Мы взяли на себя обязательство к завтрашнему гудку выполнить четыре нормы. И выполним! — уверенно сказала она.

Меня заинтересовала эта энергичная девушка, и я, чтобы начать разговор, спросила:

— Почему у вас после гудка рабочих не видно?

Девушка удивленно посмотрела на меня, на мою потертую солдатскую шинель, кирзовые сапоги и сказала:

— Мы, правда, не на фронте, а в тылу, но работаем для фронта. Наши рабочие не уходят с завода по двое, а то и больше суток.

Она подала секретарю исписанный листок бумаги.

— Отдай, пожалуйста, парторгу, когда придет. Это обязательство моей бригады, а я вернусь через несколько минут.