Чтение онлайн

— И зачем? — окатывает, будто ледяной водой, снисходительной насмешкой. — Чтобы мальчик снова разнылся, что его используют только для секса?

Она медленно поворачивает ко мне голову, зеркалит недавний жест, приподнимая бровь, всем своим видом, будто говоря: «ну, что схавал, щенок?».

Из меня рвется смех, ибо да — схавал еще как. Моментально охолонуло.

— Сука ты, — скалюсь и ласково проведя кончиками пальцев между ее ног, отступаю. Пусть злость все еще шарашит по мозгам и желание провоцировать никуда не делось, но трахнуть ее пальцами на глазах у всех — однозначно перебор.

— Лариса, а где Денис? — врывается в наше немое противостояние недовольный голос карги, сверлящей меня въедливым прищуром.

Дроля, очнувшись, спешно натягивает маску отстраненной вежливости и объясняет ситуацию с сыном, собравшиеся начинают охать-ахать, но карга дает всем сто очков, высказывая дроле за воспитание сына, который «ни к чему не приучен, не воспитан и вообще, что она за мать, раз за сыном не может уследить?!». Хорошо, что каким-то Макаром общая беседа скатывается к обсуждению бокса, иначе меня бы точно прорвало. Вот только с этой компашкой ловить дзен никак не получается.

— Я даже смотреть на это не могу. Двадцать первый век, а мы до сих пор спонсируем варварство! И ведь какие деньги там крутятся! — с праведным негодованием выдает блондинка, сидящая по левую руку от меня, вызывая огромное желание отсесть подальше, а то мало ли, вдруг придурковатость заразна.

— Я тоже пацифист, не переношу насилие в любых проявлениях, — поддакивает, конечно же, лягушатник. Ну, тут уж я не сдерживаюсь, закатываю глаза.

— Это не насилие, а спорт, и он не для слабаков, отсиживающихся в машине, когда женщине, возможно, требуется помощь!

Все понимают, что это камень во французский огород и переводят удивленные взгляды на лягушатника. Он начинает нервно ерзать и играть желваками, выдавая себя с потрохами.

— Богдан, пожалуйста, — чувствую осторожное прикосновение ледяной руки, отчего меня, будто двести двадцать прошибает, но, когда приходит осознание, тут же накатывает раздражение. Ведь снова! Снова она просит заткнуться ради этого дятла и спокойствия своей шкуры. И я бы заткнулся ради нее, но я, черт возьми, столько раз это делал! Столько раз! И каждый абсолютно ни к чему не привел. Поэтому не могу больше, просто блядь, не могу, несет.

— А что касается «спонсирования варварства в двадцать первом веке» — так это вообще блаженный идиотизм! — небрежно стряхнув тонкую руку, не обращаю внимания на судорожный вздох и поворачиваюсь к блондинке, в миг растерявшей всю свою спесь. — Что в пятом, что в двадцать пятом веке — у нас по венам будет гулять тестостерон, а значит мы всегда будем агрессивными тварями, которые хотят власти, секса и крови. В этом наша суть.

— Ну, уж обобщать не надо! — возражает дролина мамочка.

— Да ну? А не вы ли тут пару минут назад чуть не сожрали свою дочь за то, что воспитание внука не соответствует вашему совдеповскому представлению?

— Я не… Что? — не сразу доходит до нее, что я назвал ее агрессивной тварью. — Нет, что вы себе позволяете вообще?!

— А что я себе позволяю? Неудобную для вас правду?

— Да кто вы такой, чтобы высказывать мне эту правду и вмешиваться в отношения с моей дочерью?!

— Кто я такой? — заведенный до предела, спрашиваю вкрадчиво и поворачиваюсь к дроличке, уже предвкушая, как она начнет выкручиваться. — Кто я такой?

Я ждал, чего угодно, но не того, что она мазнет по мне опустошенным, усталым взглядом и ничего не выражающим голосом, буднично объявит:

— Мой любовник.

Тишина. Как после ядерного взрыва. Оглушительная. Гробовая. Она хоронит дролю под комьями шокированных взглядов в отреченную могилу, как всякую суицидницу.

Вскрыв на глазах у всех себе вены, Лариса становится еще прозрачнее, бледнее. Хрупкие плечи опускаются, а вместе с ними ведет идеальную осанку, словно невидимые подпорки и брусья, которые упрямо держали ее все это время, теперь на глазах выпадают из пазлов, грохоча «сломано, сломано, сломано».

У меня в груди сжимается до щемящей боли, и вся злость, гнев, все претензии и обиды — они вмиг становятся ничем. Даже этот, хрен пойми, что значащий в ее понимании «любовник» не колышет. Я смотрю на нее — худенькую, уставшую, осколочную, и такой она кажется беззащитной перед безмолвным пока еще осуждением, что вздохнуть не могу. Душит осознание, что наряду с желчной каргой и всеми этими постными рожами просто-напросто загнал ее в угол. Вынудил, додавил.

Чего я добивался? Хрен его знает. Мозг напрочь отключился. Впрочем, сейчас не лучше — захлестывает чем-то сильным на грани панички, и я не знаю, что делать, а делать надо, ибо в эту самую минуту происходит что-то катастрофически-необратимое и не с этим убогим сборищем, и их тупым мнением, а с ней. Ее абсолютно отсутствующий взгляд, ломаная, застывшая улыбка и болезненность сокрушают.

Провоцируя ее, цепляя, изводя, я не думал, что все выйдет вот так… Мне казалось, когда она отринет свой страх — все, наконец, наладится. Я до последнего не понимал, что страх и загоны — ее несущая конструкция и стоит ее только пошатнуть, не нарастив иного, все просто рухнет, как чертовы Башни-Близнецы, к падению которых не готов совершенно никто.

Зачем она это сделала? Ответ явно не в пользу наших отношений. Да он вообще не в пользу на данном этапе никому и ничему. К счастью, подруга дроли это тоже понимает и быстро сориентировавшись, заходится громким смехом.

— Лорик, ну ты — кадр! «Любовник», говорит, — отыгрывает она на все сто и, оглянувшись по сторонам, смеется еще заразительнее. — Вы че, поверили что ли?

Я подхватываю этот смех, а следом за мной начинают смеяться и другие. Лягушатник, как ни странно, тоже в деле, хотя вот уж кто-кто, а он точно может не сомневаться в правдивости дроличкиного заявления. Видимо, мужик карму отрабатывает за свою трусость или черт его знает, что делает. Этих французов хрен разберешь.

— Приколистка, блин, я же реально поверила! — утирая слезы, возмущается меж тем невестка дроли, пытаясь отдышаться.

— Если что, я только «за», — бросаю шутливо для абсолютной убедительности и, подмигнув, со значением смотрю на Ларису, застывшую, будто на грани затяжного ливня и готовую в любую секунду обрушить свои надломленные небеса.

«Ну, давай, детка, подыграй, черт тебя дери! Не нужно это нам сейчас!» — рычу на нее мысленно. Она с совершеннейшим безразличием все-все считывает по моим глазам, но так и остается абсолютно индифферентной.

— Непременно учту, — дернув уголком губ, все же делает она над собой усилие, отыгрывая отведенную роль. Я, офигевая с самого себя, облегченно выдыхаю. Сказали бы мне пару минут назад, что я буду выкручиваться за нее, не поверил бы. Охренеть — качели!