Чтение онлайн

— Тон смени! Ты разговариваешь с матерью, а не с подругой! — обрываю ее вышедшую из-под контроля злость. И хотя я понимаю, что это просто эмоции, все равно больно, все равно несправедливо. И честно говоря, я так от этого устала. Устала, что каждый считает себя в праве ткнуть меня носом во все, что посчитает нужным.

Нет, хватит! Причём во всех смыслах. Моя семья в самом деле настолько обнаглела, что не видит элементарных берегов. Думаю, пришла пора их обозначить, как бы не было тяжело это делать по отношению к дочери. Но я больше не могу, а главное — не хочу задвигать свои желания и жизнь на второй план ради людей, которые этого все равно не ценят и принимают, как должное.

— Не знаю, что там тебе мерзко, — преодолевая внутреннее смятение и барьер, чеканю решительно, — но я не обязана быть для тебя удобной, чтобы ты вписывалась в узколобое понимание вещей своих сверстников. Если твоя спокойная жизнь зависит от того, что о тебе скажут и подумают, то у меня для тебя плохие новости — ты проживешь ее также, как прожила я. Хочешь так, продолжай в том же духе. Но поверь мне, когда очнёшься, поймёшь, сколько лет своей жизни потеряла. И я больше не хочу терять, Оля, я хочу просто жить и быть счастливой. Я достаточно отдала и отдаю тебе, и твоему брату, чтобы ты меня в чем-либо упрекала.

— Я это не приму! — упрямо цедит она, глядя мне в глаза, ставя явный ультиматум.

Отпускать любимых людей больно. А своего ребёнка — и вовсе… Настолько, что глядя из окна гостевой спальни на втором этаже, как дочь садится в машину, чтобы уехать в аэропорт, я, вцепившись в подоконник, не могу дышать. Глаза жжет от подступивших слез, а в груди — от отчаяния и желания броситься следом, прижать к себе Ольку и… Собственно, на этом все.

Я не знаю, что нужно сделать, чтобы она не рубила с плеча и смогла хотя бы попробовать, если не принять, то выслушать меня нормально. Понимаю, у неё травматичный опыт и воспитание принцессы, вокруг которой должен крутиться весь мир, ей сложно принять то, что не вписывается в ее понимание нормы, но мне казалось, я заслужила хотя бы толику участия и уважения своего ребенка.

Увы, ультиматум, собранные чемоданы и демонстративное хлопанье дверью, когда Оле стало понятно, что я не буду прогибаться под ее эгоизм — вот чем мне отплатили за то, что я всю свою жизнь положила ради ее с Денисом счастья. И нет, я не в претензии и не требую медаль на грудь, ведь это был мой выбор, но кажется, пришла пора признать, что он оказался неправильным по отношению к самой себе.

Естественно, напрашивается вывод: а какой тогда смысл продолжать в том же духе? Детям, конечно, так проще, но я у себя тоже есть. И пусть мне нечеловечески больно, плохо, и чувство вины разрывает на части, но я больше не хочу мириться с несправедливостью, неуважением и эгоизмом кого бы то ни было, даже если этот кто-то — мои собственные дети.

То, с каким пренебрежением Оля бросала мне свое «ладно папа» и «как ты впишешься в этот ряд» ранило очень сильно. Пусть я всегда знала, что мои близкие люди не слишком высокого мнения о моих способностях, талантах, да и в целом, обо мне. Моя закрытость, в чем-то робость и привычка уходить в тень, чтобы они чувствовали себя вольготно, воспринимались ими, как слабость, а я сама, как серая, ничем не примечательная мышь. Однако, наедине со своими детьми я позволяла себе быть открытой и искренней, уверенная, что дети видят меня настоящую за маской вечного холода и отстраненности. Увы, напрасные чаяния. С такой авторитарной семьей, как наша, детям сложно иметь критическое мышление, поэтому нет ничего удивительного, что Оля верит не своим глазам, а ушам, в которые отец и бабка долгие годы вливали картину мира, где мать — нечто, недотягивающее до уровня, с которым стоит считаться. Тем не менее, у меня была надежда, ведь моя девочка уже взрослая и пусть эгоистка, но все же не лишена эмпатии. Возможно, когда первые эмоции схлынут, она перестанет быть такой категоричной, но пока…

Пока мне невыносимо больно и страшно смотреть, как она уезжает. Чувство, будто наживую отрывают часть меня. Да и как иначе?! Это ведь моя доченька, моя кровиночка. Вспоминаю, как носила ее девять месяцев, как несмотря на немое осуждение родни, ждала ее рождения, как отдала ей всю себя и была рядом с ней во все периоды ее жизни: делила с ней все радости, горести и первые моменты. А теперь как, что? Что, если действительно не примет никогда?

В моменте, на волне обиды и негодования море было по колено, и хотелось послать всех к черту, но сейчас я в ужасе от самой себя. Стоит ли оно того?

— Мам, ты чего тут? — застаёт меня Денис заплаканную все там же — у окна.

Вздрогнув, вытираю поспешно слёзы и оборачиваюсь к нему. От резкого движения, меня мгновенно ведет, перед глазами темнеет. Я бы наверняка упала, но сын успевает схватить.

— Мам, тебе плохо? Вызвать скорую? — слышу перепуганный голос Дениски, привалившись к его груди.

— Все нормально, сынок, сейчас отдышусь и… порядок, — заверяю поспешно, хотя ни черта нормального в кружащейся вертолетом голове и подступившей тошноте нет.

— Тебе надо обратиться к врачу, нифига это не нормально, — будто читая мои мысли, заявляет сын.

Отстранившись, сглатываю тяжело и силюсь улыбнуться, тронутая его заботой. На фоне всеобщей анафемы она ощущается дождем посреди выжженной пожаром земли. Меня опять душит острый ком, поэтому спешу сменить тему.

— Тебе бы тоже не помешало. Выглядишь — жуть. Как себя чувствуешь?

— Все хорошо. Болит, конечно, но это нормально. Богдан отвез меня к знакомому доктору, тот свое дело знает, так что беспокоиться не о чем. Если хочешь, почитай заключение и рекомендации.

— Конечно, хочу.

— Ну, пошли, у меня в рюкзаке все бумаги.

Я киваю, но стоит сделать шаг, как меня вновь ведет.

— Лучше бы тебе о своем здоровье подумать, — цокает Денис, подхватывая меня под руку и направляя в сторону своей комнаты.

— Подумаю, — обещаю, втянув с шумом воздух, чувствуя, как потихонечку начинает отпускать.

— Ты и в прошлый раз так говорила.

— Ну, теперь, когда все уехали…

— Уехали? — сын удивленно приподнимает брови, а я отвожу взгляд. Черт! И зачем я это ляпнула? С другой стороны — перед смертью не надышишься, так или иначе сказать об отъезде пришлось бы. Проблема в том, что я пока не придумала, как объяснить произошедшее так, чтобы и не соврать, и не сказать правду.

— А чего это они? Собирались же послезавтра. И Оля тоже уехала? — разбирая неразобранный с тренировки рюкзак, бросает Денис на пол грязные вещи и достает скомканные листы. До меня доносится не самый приятный душок, но тошнит явно не от запаха, а от нервов.

— Мы поругались и… в общем, я выгнала бабушку, а остальные встали на ее сторону и уехали следом, — признаюсь, как на духу.

— Дела, — присвистывает Денис, сгребая свою тренировочную одежду в кучу. — Хорошо, что я спал.

Это уж точно, — хмыкаю про себя, изучая результаты обследования и заключение врача.

— И с чего весь сыр-бор? — отнеся одежду в корзину для грязного белья, спрашивает Денис, садясь рядом. От его вопроса нервы начинает коротить, а пульс зашкаливать.

Что сказать? Понятия не имею. Я еще не посоветовалась с психологом, но точно знаю, что врать — не выход, но и сказать правду тоже на данном этапе вряд ли лучшее решение, хотя бы просто потому, что я не готова к очередной ссоре и истерике.

— Это сложно объяснить, — тяну уклончиво, взволнованно теребя рукава кардигана. — Многое накопилось за годы. Сам знаешь, какие у нас с бабушкой отношения... Я не выдержала и указала на дверь.