Чтение онлайн

Наверное, это разбиваются мои мечты.

— Так что будет с ребенком, я смогу его сохранить? — вновь спрашиваю, обрывая моего врача на полуслове. Он тяжело вздыхает, а я добавляю едва слышно. — Хочу быть готовой ко всему.

— К сожалению, уже во время пункции есть огромный риск прерывания беременности. Однако, если все пройдет гладко, при подтвержденном диагнозе, вы, конечно, сможете сохранить ребенка, отложив лечение, но это потерянное время и большой риск для жизни. В онкологии все решает именно время, а рак яичника крайне агрессивен. Чем раньше начато лечение, тем больше вероятности, что мы сможем провести органосохраняющую операцию, и она пройдет успешно. Послушайте, онкология — это не приговор.

У меня вырывается истеричный смешок.

— Смотря для чего, — выдыхаю сквозь душащие меня слезы. Я пытаюсь их сдержать, кусаю остервенело губы, но это сильнее меня.

Этот ужас, этот страх, это отчаяние, накрывающее безжалостной, неотвратимой волной, они меня просто сжирают, сколько ни повторяю себе — еще есть надежда. Еще есть! Она, черт возьми, есть!

— Для всего! — горячо продолжает тем временем доктор Холландер. — Сколько женщин, вышедших победительницами из этой борьбы? Да миллионы! Более того, кто-то вновь стал матерью. Вариантов ведь куча. Если удается сохранить один яичник, то женщина естественным путем беременеет и рожает здорового малыша. Если под резекцию попали оба, но сохранены органы малого таза, то ЭКО нам в помощь. А если и того нет, то замороженные яйцеклетки и услуги суррогатной матери — не проблема.

Он еще что-то говорит, всячески подбадривает, обрисовывает варианты, приводит примеры. Я киваю болванчиком, не слыша и половины. В какой-то момент меня, будто парализует то ли шоком, то ли страхом, то ли всем сразу. И, наверное, это хорошо, хотя бы не трясет.

Следующие дни, проходя обследования, я провожу, будто в каком-то тумане. Не помню, как езжу в больницу, на работу, как разговариваю с сыном или Богданом. Все на каком-то автомате в полнейшей прострации. По ночам накатывает то надежда, то страх. Мне страшно, но я боюсь не смерти.

В конце концов, как можно бояться того, чего не осознаешь и не понимаешь?

Ну, не станет меня и что?

Боль — другое дело. Я представляю, как меня изнутри что-то жрет огромными, острыми клыками, и свернувшись калачиком, складываю похолодевшие ладони на живот, пытаясь прикрывать мою крошку, и впервые молюсь.

Вспоминаю «Отче наш», которую бабушка заставляла читать перед обедом, «Царю Небесный» и еще что-то из того, что слышала во время редких визитов в церковь, а потом просто прошу прощения за дурные мысли об аборте, о своих страхах, глупостях, злобе, обидах — обо всем.

Я не знаю, слышит ли меня кто-то, не знаю, насколько корыстно выглядит мой покаянный монолог. Мне просто очень хочется, очень надо верить, что там — Наверху есть Кто-то, и что у меня еще есть шанс что-то изменить, отмолить, вымолить, что у меня, у нас еще есть надежда. Она, черт возьми, есть!

Увы. Спустя два дня не остается ни ее, ни слез, ни слов, ни даже страха. Только приговор и абсолютное непонимание, что дальше.

— Мам, ты чего тут? У тебя телефон разрывается, — протягивая мой сотовый, недоуменно смотрит Денис на меня, сидящую посреди гардеробной в ворохе вещей.

Я и сама недоуменно оглядываюсь на раскрытые чемоданы, и не помню, чего ради их вытащила. Кажется, хотела то ли сдать на благотворительность вещи, то ли сжечь.

Сама не знаю. Ничего теперь не знаю, кроме того, что мне это все уже не понадобится. Врачи наверняка сказали бы, что установка совершенно неправильная, но на другую не нахожу сил.

Сколько со мной ни говорили, не пытались вселить надежду, не расписывали планы лечения и вероятность его успеха, я все еще не могу осознать и поверить, что моя привычная жизнь вот так в одночасье рухнула, и все, что теперь имеет значение сводится к простому и вместе с тем невероятно сложному вопросу выживания.

Как существовать в этой парадигме? Я совершенно не понимаю, не принимаю и не хочу, не хочу, не хочу!

Трясу головой, прикусив задрожавшую губу, и не сразу осознаю, что от меня надо, когда Денис вновь выдергивает из транса безнадеги раздраженным:

— Мам, ты телефон будешь брать или нет?

— А… да, — спохватившись, не глядя, протягиваю руку и забираю пиликающий сотовый. Говорить с кем бы то ни было не хочу, поэтому просто отключаю. Денис вздергивает бровь.

— Ты в порядке? Что происходит? Улетаешь куда-то?

— Нет, все нормально, — выдыхаю едва слышно и смотрю на сына сквозь пелену слез.

Вот он — стимул, чтобы жить, бороться и зубами хвататься за эту жизнь, но я не могу не думать — а как же тот стимул, что пока еще у меня внутри?

Жить ради одного или рискнуть ради другого? Выбор, конечно же, очевиден для любого здравомыслящего человека, но от этого ничуть не легче. Да и здравомыслящей быть больше не хочется. Какой смысл? Вот я была всю жизнь, оглядывалась перед каждым словом и что?

А ничего. Ничего теперь не остается, как с горькой усмешкой признать банальную, избитую вдоль и поперек истину. Правда, смириться с ней не получается.

В груди клокочет отчаянное «почему?», и хоть все происходящее и есть ответ, я все равно не могу его принять, вопрошая, как заведенная: «Ну, почему, почему, почему? Почему вся моя жизнь через непосильный выбор, через невозможную боль, через потери? Почему я не могу просто быть счастливой?»

Ответ до смешного заурядный — в этом проклятом «не могу просто» вся суть. Только что теперь с ним делать? К чему его приложить, если вся жизнь утекает, будто песок сквозь пальцы, и с какой силой не жми ладонь, не удержишь. Единственное, что остается, это с разрывающим на куски сожалением и болью оглядываться назад, но опять же, что толку?

Что толку теперь отчаянно хотеть родить ребенка от любимого мужчины и биться головой от опоздавшего понимания, что все мои «но» — сплошной пшик? Куда это теперь, к чему?

Мистер Холландер и команда врачей, готовых взяться за меня, сказали бы — к борьбе.

Но, когда проигрываешь все битвы в своей жизни, сложно поверить, что на что-то еще способен.

Пока я даже не в состоянии взять себя в руки и осознать свою новую реальность. Реальность, в которой я перестаю быть женщиной, личностью, да кем угодно, кроме существа, борющегося за свое выживание. Эта мысль заполняет пустоту внутри меня гневом, хочется вдруг вскочить и крушить все вокруг, истерично крича от этой проклятой несправедливости, ставшей фундаментом моей жизни, но я даже не могу позволить себе заплакать, пока мой сын смотрит на меня.