Чтение онлайн

Что я ему скажу? О таком не объявляют между делом, а сил подбирать слова нет. Я едва держусь, чтобы не сорваться и не заорать дурниной.

— Ты что, поругалась со своим… эм... мужиком? — додумывает вдруг Денис, проезжаясь по моим натянутым нервам щекоткой. Тень улыбки трещиной разрезает мое лицо. Почти искренняя, немного ироничная, ибо предположение сына звучит забавно и в свете всего происходящего, как мечта.

— Нет, сынок, все нормально.

Денис, смутившись, слегка краснеет и отводит взгляд.

— Ладно. Тогда это… я пойду, прогуляюсь с пацанами.

Киваю, сглатывая острый ком и смотрю сыну вслед, а потом на настенные часы. Каждая секунда, бегущей стрелкой вспарывает истрепанные, как старые нитки, нервы. Оставаться наедине с собой и с тем, что сидит во мне, страшно. Мысли, скалящиеся, жалящие ядом безысходности, отрывают, будто по куску, оставляя кровоточащие раны и пульсирующую нестерпимой болью неопределенность.

«Вам сейчас нужна поддержка близких людей» — вспоминаю напутствие онкопсихолога. И не могу сдержать надломленный смешок. Луна, заглядывающая в окно лимонной долькой, расплывается перед глазами.

Мои близкие люди… Точнее — человек.

Ему давно нужно позвонить, чтобы не волновался и, по правде говоря, мне самой очень хочется. Просто услышать его голос и хотя бы на мгновение представить, что все, как прежде, и секундная стрелка просто тикает, а не отсчитывает, сколько мне осталось.

Конечно, сообщать что-либо по телефону я не стану, да и время не то, но поговорить все-таки надо.

— Какого черта ты отключила телефон? — первое, что слышу, стоит набрать Богдана. — Ты, Лар, специально что ли? Я ведь просил не выносить мне мозг! Так сложно быть на связи? В чем проблема написать «занята»?

Что ж, лихо и бодряще, но крыть мне нечем, а объясняться нет сил. Каждый упрек по каплям дожал из меня остатки жизни, поэтому на одной воле хриплю:

— Прости, я… спала.

Богдан с шумом втягивает воздух, на несколько секунд повисает напряженная тишина, а потом он сокрушенно выдыхает:

— Нет, это ты прости, я тут просто сатанею.

— Ничего, милый, я понимаю. Как бабушка?

— Лучше, но и близко не хорошо. Она, конечно, рвется в бой, делает вид, что в норме, но в ее возрасте даже микроинфаркт серьезно сказывается. Я бы уже улетел домой, но не могу, пока она так слаба. Сиделка вроде ничего, но оставить бабушку полностью на попечение чужого человека, сама понимаешь…

— Да, конечно. Передавай ей привет, пусть поскорее выздоравливает. Все будет хорошо, она у тебя боец.

— Спасибо. Ты сама как? Соблюдала режим? Я сегодня не смог позвонить утром, проклятый джетлаг сбил все к чертям. Не могу тут ни спать, ни тренироваться нормально, просто какой-то пиздец, — устало признается он, отчего у меня в груди начинает свербеть. Зная, насколько он еще преуменьшил происходящее, даже боюсь представить, в каком он состоянии.

— Дядя Сэми рвет и мечет? — не столько спрашиваю, сколько заполняю паузу, чтобы не отвечать на вопросы о себе и не выдумывать ложь. Сейчас только меня до кучи не хватает. После боя поговорим, хотя я себе слабо, пока представляю этот диалог.

— Не то слово, припадки каждый час, — хмыкает Богдан невесело.

— Даже не знаю, чем тебе помочь, милый.

— Ты уже помогаешь. Без тебя я бы с ума тут сошел.

— Как мама?

— Да никак. Как овощ после препаратов.

— Мне так жаль…

— А мне нет, — признается он на эмоциях. — Знаешь, может, это ужасно звучит, но, когда она в психушке, мне спокойнее. Каждая ее ремиссия, как бомба замедленного действия — никогда не знаешь, в какой момент переклинит и на ком. И самое поганое — это тупо бег по кругу, из которого выход только один. Ей не становится лучше и не станет, наоборот — с каждым разом лишь хуже и хуже. Из-за препаратов она все меньше похожа на себя. Иногда глядя на нее, я понимаю, что в ней давно уже нет ничего от моей матери и, как бы это ни прозвучало, но я буквально давлю в себе желание, чтобы все, наконец, закончилось. Знаю, я — хуевый сын, но тащить ответственность за человека, любить лишь воспоминания о нем, не сожранном болезнью — это… Я устал. Ты не представляешь, как я устал, дроля…

Он замолкает, а вместе с ним замолкает мое загнанное от душащего меня отчаяния сердце, разбившееся на ошметки об острые ребра и понимание, что для меня значит это искреннее, полное бессилия «устал».

Смахнув текущие дорожками слезы, утешаю моего любимого мальчика, отдавая последние силы, чтобы только он не почувствовал в моем голосе ни единой горькой ноты и не догадался, какой ценой дается мне каждое слово.

Слово, которое я никогда не скажу.

В это мгновение вдруг понимаю самоубийц. Когда боль становится такой невыносимой, что не умещается в теле, ей ничего не остается, как стекать кровавой водой по акриловой стенке.

«Буду через двадцать минут» — сообщение заставляющее меня подскочить на кровати и тут же пожалеть об этом. Голова моментально идет кругом, пока разноцветные мушки застилают глаза. Закрываю их и на мгновение проваливаюсь в спасительную темноту.

Мысль — вот бы из нее не возвращаться никогда, — острым осколком впивается в мозг уже не в первый раз за последние дни, которые я провела, тупо пялясь в потолок, лежа на кровати.

Как только Денис уехал на выходные к отцу, депрессия окончательно взяла бразды правления в свои костлявые, уродливые руки, высасывая из меня все силы и желание что-либо делать. Я забила на работу, на врачей, на себя, на жизнь. Только звонки Богдану поддерживали мою связь с реальностью, в остальном — полнейшая апатия и неопределенность.

Я не знала, что мне делать, не могла ни на что решиться, да и не хотела. Просто закрывала глаза, позволяла слезам стекать по вискам куда-то в волосы и пряталась, как маленькая девочка в своем домике из одеял. У меня не было ни гнева, как такового, ни торга, ни отрицания. Этот сучий диагноз не оставил мне ничего.

Прими или сдохни.

Последний вариант пока выглядел привлекательней всего, ибо лишал выбора, которого по сути и так нет.

Да и из чего тут выбирать? Оставить ребенка и таки отправиться на тот свет? Или бороться? Но за что?

За детей, которые знать меня не хотят, потому что не вписываюсь больше в удобные для них рамки? За жизнь, в которой не будет ни любимого мужчины, ни моих робких планов и мечт, которые я только-только шепотом начала себе позволять и так прикипела, что теперь не знаю, как пережить их крах? Или за что?

Все психологи мира наверняка сказали бы «за себя». Но что у меня от себя, для себя?

Увы, ответа не нахожу. Точнее он есть, но опять же психологи бы сказали, что неправильный.

Нельзя идентифицировать себя через чувства к другим людям: будь то родители, дети, друзья, партнеры. Однако я так и не научилась иначе. Не нашла себя, не обрела свою ценность вне любви и отношений.

Лариса-дочь, Лариса — мать, Лариса — жена, Лариса-возлюбленная, Лариса — друг — все это имело смысл, а просто Лариса… Что с ней делать?