Чтение онлайн

Найти, понять, обрести? Наверное, стоило бы уже, наконец, может, именно поэтому по итогу ни с родителями, ни с детьми, ни даже с Надей у меня ничего не вышло, как впрочем и ни с кем из мужчин. Один Богдан меня горемычную сдюжил, но в этом, конечно же, нет ни грамма моей заслуги. Просто мой мальчик замечательный, и даже его сомнительное прошлое не убедит меня в обратном, тем больнее от него отказываться. Пусть у нас изначально не было будущего, учитывая разницу в возрасте, но у нас было время. Теперь нет и его. И от этого безысходность рвет на части.

Я вспоминаю, как много потеряла из-за своей неуверенности и загонов. Сколько эмоций упустила по собственной глупости, сколько улыбок, смеха, поцелуев, любви. А жизнь, оказывается, действительно очень-очень коротка. Моя, как женщины, догорала свои последние дни. И я не имела права тащить Богдана в надвигающийся ад, взваливать на него еще и себя, когда там мать, бабушка и такое прошлое.

Слишком много немощных женщин на одни плечи. Даже, если они сильные и готовые взгромоздить на себя еще одну ношу, я слишком люблю своего мальчика, чтобы вынуждать проходить через такой кошмар. А он бы прошел, не бросил. Поначалу из любви, потом из жалости, а после просто из чисто человеческого долга. Но я не хочу так, не смогу, не выдержу. Если не умру от проклятой болезни, то от непрошенной благотворительности с запахом разлюбленности — наверняка. Сердце разорвется, душа сгорит.

Забавно, всегда звала щенком его, но псина по итогу здесь только я: истинная сука, уходящая, чтобы сдохнуть в одиночестве.

Как там говорят: «если любишь — отпусти». Честно, раньше не понимала это выражение, а теперь… Теперь знаю, что оно, как раз, для таких случаев. Но боже, как же меня ломает, как же ломает! Я не могу… Во всяком случае, не сегодня.

С этой мыслью, цепляюсь за спинку кровати крючками дрожащих пальцев, стараясь заставить ватное тело встать и привести себя в порядок.

Позволить Богдану увидеть меня в таком состоянии — нет, я еще не настолько поехала крышей.

Кое-как свесив тощие ноги с кровати, сталкиваюсь со своим отражением в зеркале напротив, напоминающем о моем неизбежном угасании, и думаю, что нужно запретить зеркала в этом доме.

В ванной желание расколотить их становиться нестерпимым, ибо чем больше смотрю на себя, тем больше, кажется, что каждая моя заостренная черта так и кричит о смерти. И пусть душ, маска и сыворотки слегка спасают положение, с серостью кожи от двухдневного пребывания в четырех стенах и красными, заплаканными глазами, увы, сделать ничего не получается.

Знала бы, что Богдан все-таки по пути в Лас-Вегас заскочит домой, конечно, так бы себя не распустила. Но я была уверена, что он сразу отправится на взвешивание. И честно говоря, не особо понимаю теперь, с чего вдруг такая пертурбация планов, тем более, перед самым боем. У Дяди Сэми там не то, что припадок должен случиться, а апокалипсис.

У меня он самый, что ни на есть. Подготовиться к встрече с любимым мужчиной за двадцать минут, когда ты едва соскребаешь себя с кровати — задачка не то, что со звездочкой, а миссия из разряда невыполнимых. Однако, жизнь упрямо и решительно всеми способами делает из меня бойца. Осталось лишь остановиться на предпочтительном поле боя.

Но об этом я подумаю завтра.

А пока моя битва за минус хотя бы лет пять от моих потрепанных сорока приносит очередное поражение. Я успеваю только замазать синяки под глазами консилером, нанести тональный крем и накрасить ресницы, что картину совсем не улучшает, когда раздается трель звонка.

В халате с мокрой головой, но проклюнувшейся вдруг радостью от долгожданной встречи, мчусь, насколько это вообще возможно в моем состоянии, открывать дверь.

Стоит выпорхнуть за порог, как по-весеннему теплый воздух ударяет в лицо вместе с солнечный светом. После двухдневного царства тьмы он похож на лимонный сок, брызнувший случайно в глаза. Щурюсь, не успевая ничего рассмотреть, кроме ярко-оранжевого пятна, а в следующее мгновение меня отрывают от пола сильной рукой и начинают кружить.

Взвизгнув от неожиданности, цепляюсь за мускулистые плечи и зеркалю ослепительную, белозубую улыбку, а потом и вовсе заливаюсь смехом. Огонек восторга вспыхивает в груди, а голова кружится-кружится- кружится. За спиной что-то шуршит, судя по абрису, букет цветов. И это еще больше наполняет меня теплом, как и рычащий бубнеж на ухо.

— Ты совсем прозрачная стала. Опять ничего не ешь?

Богдан останавливается, занося меня в дом, а я, пытаясь справиться с накатившей тошнотой, сглатываю тяжело и утыкаюсь носом ему в шею.

— Ем, — шепчу едва слышно.

— Я чувствую, — не скрывая скепсиса, аккуратно проходится он пальцами по моим ребрам, вызывая щекотку. Вновь захожусь смехом, извиваясь ужом, но услышав шорох оберточной бумаги, замираю, чтобы не помять букет, пришпиленный к моей спине.

Богдан позволяет мне соскользнуть вниз. Коснувшись голыми ступнями нагретого на солнце пола, провожу руками по крепкой шее и, подняв взгляд, заключаю гладковыбритое, осунувшееся лицо в ладони.

Устал мой мальчик, измотался, извелся весь, а ведь у него послезавтра бой… Как он будет?

— Привет, — заглядывая ему в глаза, выдыхаю в его красивые, четко-очерченные губы и касаюсь их нежным поцелуем, который Богдан тут же углубляет, проводя языком по линии моего рта, прося раскрыться для него.

Мята и выпитый недавно кофе разливаются на рецепторах горько-сладким фраппе. Впитываю его в себя, пью жадными глотками. До дна, до головокружения, слизывая и запоминая каждую капельку, зная уже сейчас, что воспоминания потом выломают мне все кости.

Мысль отзывается горькой усмешкой и непрошенными слезами, выедающими слизистую.

Приди в себя! — даю себе ментальных пощечин, но стоит почувствовать родной, терпкий аромат моего мужчины, окунуться в него с головой, как меня размазывает от накатившей волны того, что я держала все эти дни в себе.

Боль, страх, беззащитность перед лицом неизвестности и мое бессилие отчаянно рвутся наружу, ибо все во мне знает и кричит, где мое крепкое плечо, где опора, защита и приют.

И да, в них — таких молодых, но таких безумно упрямых, сильных, надежных руках, к которым я доверчиво льну и ничего не могу с собой поделать, сколько ни повторяю.

Нельзя, нельзя, нельзя.

— Боже, это что… — оторвав себя с горем пополам, цепляюсь взглядом за пылающий пожаром букет и тут же ахаю, прикрывая рот по классике всех реакций на сюрпризы. Вот только в этом изумлении нет ни грамма фальши, сплошной шок. — Только не говори, что ты заскочил в Элей, чтобы подарить их мне? — шепчу ошарашенно.

— Не буду, — улыбается уголком своих красивых губ этот невыносимый и вручает мне букет огоньков, глядя на которые, кончаются все слова. Горло перехватывает спазм, и каждая клеточка моего тщедушного, больного тела начинает дрожать, переполненная любовью и благодарностью к этому невозможному мужчине.