Чтение онлайн

Смотрю на любимые цветы, который мне ни разу так никто и не сподобился подарить до него, и сгораю до пепла в этом медовом пожарище, расплывающемся у меня перед глазами.

— Дролик, ну ты чего? — нахмурившись, сетует Богдан. А я не могу ни звука выдавить, качаю головой и льну к нему всей собой, заходясь в слезах.

Мой любимый, единственный, самый лучший… Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю, если бы ты только знал…

— Детка, я… — пытается он что-то сказать, но я не хочу, чтобы передо мной оправдывался лучший из всех мужчин, тем более, за самый прекрасный подарок в моей жизни. Накрываю его рот рукой и покрываю мужественное лицо солеными поцелуями, выдавливая, наконец:

— Спасибо, они невероятны! Мне никто никогда их не дарил, ты первый.

— Быть твоим первым — приятно, — подмигнув, выдыхает Богдан в ладонь и пронзительно глядя мне в глаза, целует мой шрам, перечеркнувший еще в самом начале наших отношений все, что было до.

Втягиваю судорожно воздух и тону в темно-синем море его глаз. Между нами вспыхивает наш привычный огонь, разнося лаву по венам. Но, если во мне что и откликается — так это только влюбленное до беспамятства сердце. Оно хочет, жаждет своего мужчину — быть с ним одним целым, урвать напоследок кусочек его нежности, страсти, любви, снова почувствовать его вкус, запах, его всего, однако мое тело и менталка съеживаются в комок при мысли о близости.

Я и раньше-то не считала себя особо привлекательной на фоне его ровесниц и бывших девушек, а теперь и вовсе диагноз уничтожил меня, как женщину. Чувствую себя неполноценной, с изъяном, даже каким-то уродством, об которое не хочется Богдана «пачкать», но и отказать не могу, потому что хочу и не хочу одновременно — такая вот биполярка.

Поэтому, когда Богдан, прильнув вновь к моим губам, вторгается в рот своим языком, я лишь обнимаю его крепче, отвечая на поцелуй, и позволяю, подхватив меня на руки, унести на второй этаж.

Букет отправляется на комод, а я — на так и не заправленную постель, ставшую свидетельницей моего отчаяния. Холод простыни колет кожу мурашками, но Богдан не позволяет мне остыть, накрывает своим мощным, горячим телом и целует, целует, целует за все дни, что мы провели вдали друг от друга.

Телефонные звонки в сложившихся обстоятельствах были довольно сухими и исключительно по делу: узнать, как прошел день, какие планы, как здоровье, как настроение. Поэтому я понимаю голод моего мальчика, тем более что до вылета не так много времени, а потом Богдан наверняка еще дней на пять застрянет в Лас Вегасе. Однако, сама настроиться не могу. Наслаждаюсь тем, что вот он рядом, молодой, настоящий, искренний, красивый, самый лучший и весь мой.

Надолго ли? Этот вопрос лишь подстегивает дышать им глубже, смаковать его вкус, впиваться сильнее в его плечи ногтями и любить, любить, любить. Но тело, как струна от мысли, что там — внутри тикающая бомба. Я думаю, о том, как Богдан войдет в меня, и спазм сводит уже не только горло, но и низ живота.

— Сколько у тебя есть времени? — спрашиваю дрожащим голосом, когда он распахивает полы моего халат.

— Не больше двадцати минут, — бросает Богдан и, жадно облизывая меня взглядом, завороженно шепчет бархатистой хрипотцой. — Клянусь, твоя грудь — это что-то на божественном. У меня мозг отъезжает, когда вижу…

Он обхватывает ее своими горячими, мозолистыми от штанги ладонями, грубовато мнет, после ласкает кончиками пальцев сжавшиеся соски, лижет их, сосет, покусывает, шепча что-то пошлое, а я с ироничным смешком думаю, что грудь — это все, что от меня, как от женщины, скоро останется. Есть чему порадоваться, однако.

Богдан спускается ниже, трется об мой живот щекой, затем кончиком носа, целует с улыбкой, отчего в горле застревает очередной острый ком.

Как бы мне хотелось зарыться в его темно-русые кудри и признаться, что жду от него ребенка. Но зачем ему эти переживания, эта боль и потери?

Поэтому все, что могу — остановить его, когда он явно намеревается вылизать меня. Это я, однозначно, не вывезу. После диагноза у меня чувство, будто все, что ниже пупка не мое, чужое. И мысль, что Богдан коснется этого языком вызывает у меня жуткое отторжение. С членом, конечно, тоже непросто, но не настолько.

Слишком глубоко нырнув в мрачные воды собственных переживаний, примерно на глубину, где уже не видно ни дна, ни здравого смысла, не сразу замечаю, что Богдан останавливается и больше не ласкает меня.

— Детка, ты опять за свое? — обнаружив, что я совершенно сухая, спрашивает он досадливо. — Если не хочешь — надо просто сказать и…

— Я хочу, — заверяю со всей горячностью и цепляюсь за широкие плечи, чтобы не отстранился.

— Снова обманываешь, — журит он меня и-таки делает попытку перекатиться на соседнюю половину кровати. — Мы же договорились.

— Но я правда хочу, — не позволяю ему сдвинуться, — это просто стресс на работе, за тебя переживаю и… Я… Ну, так бывает.

Тараторю нервно, сама уже не понимая своих желаний.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает Богдан вдруг со странной усмешкой, от которой внутри все холодеет, а по диафрагме стучит паника «хей, давно не виделись!».

— Нет. Пока, — смотрю наверняка испуганными глазищами, а потом добавляю нелепо. — В тумбочке есть смазка.

Несколько секунд Богдан даже не мигает, пока не взрывается веселым смехом.

— Дроля, ты — кадр, — вгоняет он меня в лютый стыд, пока трясется всем телом, уткнувшись мне в шею.

Впрочем, в моей ситуации старый-добрый кринж явно лучше правды.

— Ладно «пока» так «пока», — приподнявшись на локтях, улыбается Богдан. — А что там насчет смазки? Кто-то развлекался, пока «папочки» не было?

— А не… — пытаюсь оправдаться, что купила ее после секса на пляже, умалчивая, конечно, что вместе с тестами на беременность, но мне не позволяют.

— Ш-ш, детка, я же не в укор, — погладив меня по щеке, проводит Богдан большим пальцем по моим губам. — Думала обо мне, когда ласкала себя?

— Я всегда о тебе думаю, — признаюсь искренне, загипнотизированная его вожделеющим, голодным взглядом.

— Точно хочешь по-быстрому? Или…

— Хочу.

Он кивает и, перекатившись на край кровати, лезет в указанную тумбочку.

Какую ошибку совершила понимаю только, когда Богдан выдвигает ящик и наталкивается взглядом на свои фото разных годов поверх досье.

У него каменеют плечи, а у меня сердце ухает с обрыва.

— Это… — пытаюсь что-то сказать, пока он явно соображает, что к чему.

— Помолчи, — отрезает вмиг похолодевшим голосом, доставая фото, распечатки и папку.