Чтение онлайн

Охуеть, вот это меня облагодетельствовали! Интересно, это ей нимб на башку пизданулся и она преисполнилась, или я реально долбанат и видел то, что хотел?

— Да ты же моя умница! Похлопать тебе? Или медальку на шею повесить? Сколько ты, кстати, несла это тяжкое бремя молчания? — рвется из меня сарказм на пару с яростью и неверием. Я не узнаю эту женщину. Это не моя дроля. И даже не та ее версия, что была в самом начале.

— А я не права? — продолжает она делать вид, что моей дроли не было никогда и нет. — Мне кажется, взвешивание наглядно показало обоснованность моих опасений. Ты сорвался из-за…

— А мне кажется, тебе пора завязывать так базарить. Я не твой пиздюк, чтоб ты мне здесь затирала какую-то ахинею свысока! Кем ты себя мнишь? Да, я сорвался, но только потому, что люблю тебя. Просто, блядь, люблю и хочу, чтобы ты жила спокойно! Этого мало, чтобы ты, наконец, хоть что-то поняла?

Сверлю ее въедливым взглядом, все еще не вкуривая этот гребенный сюр. Лара же смотрит куда угодно, но только не на меня.

— Много, — отзывается тихо и, тяжело вздохнув, ломает меня с хрустом своим притворно-виноватым голоском. — Слишком много, особенно, для той, что ничего понимать не хочет и не… любит.

Наверное, этого стоило ожидать, но почему-то все равно отзывается ударом в солнышко, от которого спирает дыхание и хочется выблевать протравленное нутро.

Лариса опускает взгляд на свои сцепленные руки, поджимая с вежливым сожалением губенки, а из меня рвется надтреснутый смех. И я смеюсь. До слез, до боли в животе, в каждой ебаной клетке, пропитанной любовью к ней — женщине, которую я по-прежнему не узнаю и которой отказываюсь верить, иначе мне просто-напросто, как шизойду следует лечь в соседнюю с матерью палату и закинуться лютой дозой транквилизаторов.

— Единственное, кого ты не любишь — это себя. Поэтому всеми ведома, всего боишься и всегда ставишь не на то, и не на тех, — сравниваю счет наших правдивых заявлений.

Дроля хмыкает и тут же хлестко парирует:

— Мне поставить на мужчину, который не побрезговал судиться за наследство женщины, в доведении до самоубийства которой его обвинили?

— А причины и то, что он абсолютно оправдан касательно этих обвинений, тебя не волнуют? — интересуюсь нарочито спокойно. А что еще остаётся? Скулить раненным зверем? Демонстрировать свою слабость? Разве моя готовность оправдаться по каждому из пунктов, уложив гордость под ее острые шпильки, не говорит сама за себя?

Видимо, нет, потому что дроля не хочет ничего слушать.

— Я видела твои смс этой женщине, и это ужасно!

— Да что ты, мать твою, знаешь?! Ты вообще в курсе, почему я их писал? — не в силах больше сдерживаться, повышаю голос.

— Мне все равно! Ты мог заблокировать, промолчать, но не…

— Значит, блядь, не мог! — обрываю, подскочив с кресла, сделав от которого несколько шагов, меня начинает нести. — Ты ни хрена не знаешь! Не знаешь, как она сталкерила, не давала проходу. Не знаешь, на каком нервяке я был из-за ее слежки, уродских подарков, звонков, угроз и преследований. И нет, я не оправдываюсь, не давлю на жалость, мне действительно не следовало писать такие сообщения, я жалею об этом, но я не доводил ее до самоубийства, у меня даже в мыслях такого не было! Я просто хотел спокойно жить, просто, блядь, жить! Это были тупо эмоции! А ее гребанное наследство мне вообще никуда не уперлось, я тогда уже сам прилично зарабатывал, но ее сынок подал на меня в суд, а потом, когда я прилетел, чтобы отказаться от всех притязаний, подал заявление на то, что я его якобы избил. Поскольку у него были какие-то серьезные подвязки в ментуре, меня задержали на целый месяц, и даже дядя Сэми ничего не смог с этим сделать, из-за чего бой за чемпионский титул сорвался. А я к нему шел все юношеские годы! Само собой, получить наследство стало делом принципа, чтобы оно не досталось этому козлу — вот и все! Вся история! Я никого не убивал, не грабил и не наебывал. Да, Минзер оказывала мне протекцию и да, не за спасибо. Хочешь, считай меня продажным шлюханом, неблагодарной тварью, гулящим мудаком или жестоким ублюдком! Пожалуйста! Я заслужил, потому что действительно был таким. Был! Я этого не скрываю. Но, черт возьми, как это вообще касается тебя?! Как, мать твою, касается?

Я застываю опустошенный, вывернутый перед ней мясом наружу и сверлю ее плывущим от напряжения взглядом, но она лишь сглатывает тяжело и спокойно посыпает это мясо солью.

— Касается или не касается, я не могу не думать об этом. Слишком мутная история…

— Серьезно? Полгода спишь с мужиком и не можешь понять, что он за чел?

— Я двадцать лет спала с мужиком, который кем только не был и…

— То есть я опять должен отдуваться за его косяки?

— Не отдувайся, дверь там, — пробивает дроля уже не то, что мое абстрактное «солнышко», а дно идиотизма.

— Господи, дай мне сил! — рвется из меня обессиленный смешок на грани какой-то истерии. Я, походу, точно приму сан или попрошусь в палату с мягкими стенами, ибо выдержать эту женщину — просто нереально. — Окей, — неимоверным усилием воли беру себя в руки, чтобы окончательно расставить все точки над «ё», — ты шокирована, не доверяешь мне, не принимаешь мое прошлое, оно тебя пугает — это ясно-понятно и, наверное, нормально. Но ты же понимаешь, что это несерьезный разговор, учитывая обстоятельства? Ты что, собираешься до последнего скрывать от меня моего ребенка? Или что вообще у тебя на уме?

— к-Какого ребенка? — чуть ли не заикаясь, выдавливает дроля, заставляя меня поморщиться.

— Ой, вот давай без этого. Я видел заключение врача и… — сглатываю тяжело, собираясь с силами для очередного акта душевного стриптиза. — Я рад. Очень рад и, конечно же, хочу принимать в жизни своего ребенка активное участие, но было бы лучше, если бы не только по выходным дням, а чтобы мы были семьей, и... Слушай, я готов на все, чтобы доказать... чтобы ты убедилась, что… — замолкаю, теряя мысль своей откровенной тирады, глядя, как дроля на глазах сереет. От животного ужаса, застывшего в ее остекленевших, выдающих ее с головой глазах, у меня внутри все застывает, и тело пробивает дрожью.

— Что с ребенком? — выдыхаю не своим голосом, не веря в опускающуюся могильной плитой догадку.

Глаза в глаза, и меня начинает уже натурально трясти.

— Нет, никакого ребенка, — одними дрожащими губами, подтверждает догадку эта сука, отправляя меня в нокаут, от которого накрывает красной пеленой.

Не соображая от полного ахуя ничего, преодолеваю расстояние между нами и, обхватив рукой мокрое от трусливых слез лицо, с силой сдавливаю и без того ввалившиеся щеки, заставляя беспомощно открыть маленький рот и задрожать от страха.

— Что ты сделала? — цежу, захлебываясь бешенством и отчаянием. — Что ты, блядь, сделала?!

Я срываюсь на крик, читая по заплаканным глазам однозначный ответ, встряхиваю ее, как куклу, готовый убить. Просто, блядь, убить, как она все во мне, посвященное ей.

Разруха — вот, что сейчас вокруг, внутри, повсюду. Я сижу в объятиях причитающей от ужаса Мари посреди вороха листов и того, что осталось от моего стола и компьютера, и все еще не понимаю, как тщательно-спланированный мной разговор дошел до такой дикости?

Наверное, это аффект, но осознать случившееся, как ни стараюсь, не получается, чувство, будто кто-то вырвал из головы цельную картину, безжалостно изрезав ее на лоскуты.

Пазл складывается лишь в ощущение непроходящей паники и холода. Могильного.

Меня трясет и знобит, сердце бешено колотится о рёбра, грозясь превратиться в сплошной кровоподтек. Впрочем, на нем все равно живого места не осталось, так что не страшно. Ничего уже не страшно, да и какой смысл бояться?! Все, что могло, уже случилось. Вопрос только в том, как теперь с этим жить? И жить ли?