Чтение онлайн

Щелчок зажигалки возвращает меня в реальность.

— Здесь не курят, — не могу не высказать недовольство.

В конце концов, у меня ресторан с философией здорового образа жизни! Но кого это волнует? Уж точно не Богдана.

— Ну, флаг им в руки, — глядя мне в глаза, нахально делает он глубокую затяжку, всем своим видом насмешничая «ну и что ты мне сделаешь?».

А что я могу? Только с шумом втянуть воздух и закатить глаза, демонстрируя, каким ребячеством считаю его выходку.

Несколько долгих секунд, а может и минут мы просто стоим, и пристально смотрим друг на друга. Это нервирует. Я чувствую себя неуверенно и неловко. Да и как иначе, будучи «жалким подобием женщины»? Держать спину прямо тощей, больной, оболваненной почти под ноль, когда в зале сидит цветущая, сексапильная замена — что-то на грани невозможного, но я стараюсь изо всех сил. Сдерживаюсь кое-как, сжимая ледяные пальцы в кулак, чтобы не одернуть подол платья и не обхватить свои озябшие, так и норовящие опуститься под гнетом царящего между нами напряжения плечи, хотя безумно хочется спрятаться от въедливого, совершенно недоброго внимания с едва уловимым оттенком глумливости, что вскоре прорывается наружу грубым:

— Ну, и видок, ты похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется. Еще прическа эта отстойная… Жуть. Тебе надо лечить РПП, а то выглядишь крипово, когда трындишь про всю эту хуйню о здоровом питании.

Он цокает, вновь затягиваясь сигаретным дымом, а я сглатываю острый ком унижения, однако губы сами кривятся в холодной усмешке.

Да, больно, зато теперь знаю, в каком ужасе он был бы, если бы увидел меня лысой. Легче ли от того, что убедилась в правильности своего решения? Ничуть. Где-то в глубине души мне по-женски хотелось, чтобы он заметил, понял, но разумом понимаю, о болезни думают в самую последнюю очередь.

— Не помню, чтобы спрашивала твоего мнения, — парирую меж тем холодно.

— Конечно, не помнишь, — едко ухмыляется Богдан и тут же хлещет в ответ. — Ты ведь не спрашиваешь, просто берешь и сливаешь в унитаз моего ребенка.

Справедливый выпад, но боже… Как же хочется возразить, оправдаться, рассказать и вместе с тем меня накрывает гневом.

— А ты так расстроился, что пошел и в тот же вечер заделал нового, — вырывается прежде, чем успеваю подумать, ибо кроет. От бессилья, разочарования и невозможности что-либо исправить.

Богдан меняется в лице и медленно начинает надвигаться на меня, яростно цедя сквозь зубы:

— Пошла ты на хрен со своими предъявами! Я тебе ничего не должен, поняла?! А уж распускать сопли из-за такой суки… да я лучше солью бой Монтойе, обрюхачу весь Элэй, чем позволю себе хоть на секунду пожалеть, что у меня с тобой не сложилось.

— Тогда зачем ты приехал? — давя дрожь, выдерживаю через «не могу» его придавливающий к самой земле, полный презрения и ненависти взгляд, едва не отъезжая от забивающегося в нос морозно-цитрусового запаха моего бесконечно любимого и бесконечного теперь чужого мужчины.

— Я приехал? — вырывается у него смешок, который тут же перерастает в сардонический смех. Богдан, наконец, отходит, давая мне возможность дышать и, качая головой, докуривает сигарету в две короткие затяжки.

Бычок летит прямо на пол. Смотрю, как Богдан размазывает его по мрамору своим дорогим кроссовком, и думаю, как бы не сорваться да не врезать по наглой, охамевшей роже.

Ну, свинство ведь запредельное! Ладно меня топчет, но полы то за что?

От столь идиотской мысли самой становится смешно, и жажда крови приобретает референсные значения, а разговор — опасное направление.

— Это я бы хотел знать, какого черта ты делала возле моего дома? Что тебе надо?

Вопрос на миллион. Миллион моих нервных клеток, что сейчас сгорали в лихорадочном огне, пока мозг изощрялся, выдумывая удобоваримое объяснение.

— Приехала отдать ключи, — начинаю неуверенно и закономерно терплю фиаско.

— Ой, не пизди! — скривившись, как от зубной боли, обрывает Богдан, но я не пасую. Спасибо матери и Долгову! Общение с ними закалило меня к разного рода хамству, беспардонности и грубости.

— И забрать договора, которые ты заключал на строительство виллы, — продолжаю, как ни в чем не бывало, осененная вдруг, ибо это действительно стоило сделать уже давно.

— А ну, да, точно, я же плачу за это дерьмо, — признавая убедительность моих аргументов, тоже вспоминает Богдан. Но «дерьмо», почему-то царапает мою гордость.

— Я покрою все затраты, пусть твой представитель приедет ко мне и…

— Пошла ты на хрен! Засунь эти бабки в свою тощую задницу.

— Раньше ты вроде не жаловался, — не могу не съязвить. Пусть я виновата и готова многое стерпеть, но это уже слишком. В конце концов, у меня тоже есть чувство собственного достоинства.

— Раньше я был очарован, думал, ты не такая, какой кажешься. Оказалось, ты еще хуже. И теперь твое уродское нутро проявляется даже внешне.

Занавес. Я хмыкаю, закусывая губу, чтобы не дать волю слезам, разъедающим слизистую, будто кислотой.

— Все? Или ты еще недостаточно высказался, какая я мразь? — растягиваю онемевшие губы в фальшивой улыбке и смотрю с вызовом в холодные, пустые глаза. Богдан шумно дышит, явно сдерживая еще много всего, что у него кипит, на впалых щеках гневно ходят желваки.

Однако, в следующее мгновение, ничего не говоря, он разворачивается и идет к двери. Щелчок замка подобен выстрелу, а тихий вопрос — ядерной бомбе.

— У тебя хоть что-то вообще ко мне было?

Пожалуй, самое время поставить жирную точку, пожав плечами с безразличным «нет, ничего», но я не могу. Тону в совершенно больных, измученных глазах и из меня отчаянно, дико рвется абсолютно ненужное, безрассудное, задавленное всеми правдами — неправдами:

— Я любила тебя...

Богдан, прыснув, закатывает глаза и, не скрывая иронии, с наигранным весельем уточняет:

— Но?

И надо бы заткнуться, успокоиться, включить мозги, наконец, но как, если плотину уже прорвало?

— Нет больше никаких «но», — шепчу едва слышно сквозь соленый ком, не понимая, что вообще творю и что дальше будет. В голове крутятся варианты, какие-то надежды, но уже в следующую секунду их ломают об горькое:

— Зато у меня теперь есть.

Дверь с тихим щелчком закрывается, а я, застыв, сверлю невидящим взглядом одну точку, где только что стоял он. Крутящееся на повторе «зато у меня теперь есть» каленым железом выжигает меня изнутри, ибо что это, если ни однозначный ответ, который с каждым днем на протяжении девяти месяцев будет становиться все основательней и, который ничем уже не перечеркнешь? Уж точно не моими запоздалыми откровениями и чувствами.