Чтение онлайн

Спрашивается, что это вообще было, зачем? Куда меня понесло?

Над этими предсмертными трепыханиями непонятных надежд я думаю весь следующий день, пока ко мне не приезжает Мамочка Доу, Надя и следом за ними представитель от Богдана. Он передает договора, план виллы, сметы и еще кучу документов на остров, я же смотрю на это все, и не чувствую ничего, будто в гроб забили последний гвоздь, и нет никакого смысла дергаться.

Надя пытается подбодрить, поддержать, но на меня опускается такое холодное спокойствие, что в пору разливать по бутылкам и продавать всем невротикам.

Чуть позже осыпающиеся с легкой руки Мамочки Доу волосы под жужжание машинки и вовсе действуют на меня смиряющим дзэном с четким осознанием, что ничего уже не будет, как прежде. И я тоже прежней не буду.

Спустя 3 месяца

— Сыночек, ты чего без всего? Простудишься ведь, вечера уже холодные, — обнимая меня со спины, накидывает мама свою пуховую шаль мне на плечи.

Выдохнув в сторону дым, оборачиваюсь и ловлю ласковый взгляд, который через пару секунд ломается непроизвольным дерганьем щеки.

Мама стыдливо опускает голову, пытаясь скрыть тик, отчего все сжимается в груди и начинает поднывать ещё сильнее, чем прежде.

— У меня горячая кровь, — спешу разрядить атмосферу и, подмигнув, растягиваю губы в залихватской улыбочке, мол, видала, какой у тебя сынуля удалой.

Мама, хмыкнув, улыбается в ответ и, взъерошив мне волосы, с чувством целует в щеку.

— Мой красивый мальчик, — выдыхает она, обнимая ещё крепче. — Скучаю по тебе безумно.

Я тяжело сглатываю и кладу руку поверх ее, ибо тоже скучаю по ней такой — адекватной, как раньше, какой она с каждым разом становится все реже и не продолжительнее.

В моменты обострений, когда она превращается в совершенно другого человека, кажется, что лучше бы все это закончилось, и мы отмучались, но сейчас, ловя теплый, лучистый взгляд, полный нежности, понимаю, что хочу даже на крошечный миг иметь возможность обнять мою бедную, затюканную папашей маму и подарить ей хотя бы капельку радости в мраке ее несчастливой жизни, чего бы это ни стоило.

— Ты много куришь, — обойдя меня, садится она рядом на крыльцо и поправляет на мне шаль, укутывая посильнее.

— Брошу скоро, — делаю последнюю тягу и, затушив бычок, выпускаю кольца дыма в пахнущие уходящим летом сумерки.

Мама, ничуть не веря, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Приваливается только к моему боку и кладет голову мне на плечо.

Несколько минут мы сидим, слушаем стрекотание цикад и сверчков. Звезды только-только начинают загораться на небе, оно сейчас такое «низкое», что кажется, руку протяни и одна из них точно упадет в ладонь. Маленький я иногда загадывал желания, ибо надеяться было не на кого и не на что, а хотелось. Став взрослее, стал верить только в свои собственные силы, теперь же, когда все сбылось, не верю никому и ничему, даже себе. Точнее — себе в особенности, ибо то, во что я превратил свою жизнь и себя за последние месяцы, никак не укладывается в голове.

Полнейшая потеря контроля над собой. Ну, а дальше, будто по накатанной в тартарары, когда единственное, чего хочется — это пулю в башку, чтобы не помнить, не чувствовать и не знать, какой заварил пиздец.

— Тебя что-то тревожит, Богдаш? Ты какой-то сам не свой, — нарушает мама нашу затянувшуюся тишину.

Хмыкаю. Более точного определения сложно подобрать. Я действительно «не свой», себе не принадлежу. Каждое слово, улыбка, взгляд — все до миллиметра просчитывается имиджмейкерами, стратегия поведения — пиар-командой, мой режим — диетологами, тренерами и спортивными врачами, карьера выстраивается под неустанным контролем дяди Сэми, а личная жизнь — последний оплот свободы, — и тот в ловушке, в которую я загнал себя сам, и хрен знает, что теперь с этим всем делать, кроме, как псевдо-задумчиво курить, тупо пялясь мимо звезд, словно мало той удавки на шее, что затянула на мне известность и надо окончательно лишить себя кислорода.

Пожалуй, в следующем интервью обязательно объявлю деструкцию своим хобби.

Так феерически проебаться — надо уметь… А ведь казалось, хуже, чем в первые дни после расставания быть уже не может.

Ну что ж, сюрприз, епта. Яростная агония с последующим отъебом от реальности любой сподручной шмалью, как оказалось, была панацей, настоящий мрак наступил именно сейчас, когда приходится расхлебывать все, что накуролесил в придачу к общему сплину, вышедшему на совершенно новый, запредельный в своей сути уровень. Я ведь ее все еще…

За что, почему? Черт его разберет! Да и не хочется. Ни хрена, если честно, больше не хочется. Все там — в том проклятом сортире кончилось — весь смысл, весь мой огонь.

Забавно, в сортире же началась эта уродская любовь, хотя уродская не она, уродские люди, такая им и любовь. И пусть что-то все еще долбоебически нашептывает, будто я упустил какую-то деталь, недопонял, просмотрел, разбираться в этом уже поздно. Время собирать камни, но они, сука, неподъемные, сворачивающие хребет окончательно.

К счастью, мать хотя бы не лезет под кожу. В чем-в чем, а в ненавязчивости ей не откажешь. Бабуля тоже ничего не спрашивает, но взгляд у нее говорящий сам за себя: не одобряет, не знает, что думать и ждет объяснений. И я бы, конечно, объяснил, если бы сам не охренивал с того, что нахуевертил.

Можно, конечно, распустить сопли о том, как дролечка меня, можно сказать, кастрировала наживую абортом и своим равнодушием, но от одной мысли корежит. Не привык я ныть, не умею, да и зачем? Отнылся уже.

Те первые недели вспоминаются с трудом. Сплошная агония и желание доказать что-то. Наверное, что я — мужик, а не слюнтяй, за которого все решили. Честно, мне казалось, сдохну к хуям. Так хреново мне никогда еще не было, меня будто освежевало и истекающего кровью опустило в рассол едкого унижения, ярости и бессилия. Я лез на стены, горел заживо, не зная, то ли бежать, то ли тушить, пока не понял, что можно еще сгореть.

И горел. Башка отъезжала. Боксировал до спазма в мышцах и разорванных груш, а в голове крутилось насмешкой: «Порхай, как бабочка, жаль, как…». А да, жаль… просто жаль.

Я смеялся над каламбуром и собой до сорванных связок, оседая на рассыпанный песок обессиленным кулем, а потом чуть ли не до треска эмали стискивал зубы, чтобы не дать вырваться наружу тому отчаянно-любящему еблану, что загибался от боли и невзаимности.

Я ведь до нее ни разу не влюблялся даже по лайту. Она первая.

Слишком рано начав трахаться, моя эндокринная горячка тушилась на раз два без лишних иллюзий и романтики, да и образ жизни вкупе с озлобленностью не особо способствовал сближению с девочками.