Чтение онлайн

— Это шутка какая-то? — с не верящим смешком трясу башкой, повторяя, как молитву одними губами «Это неправда». Потому что, если сказанное правда… Если только это правда...

Лучше бы меня тогда об то дно разхреначило на куски — это было бы милосердно, ибо со дна, на которое я падаю прямо сейчас, не всплывают. Тонут, подыхая в диких мучениях от удушья вины и невозможности простить.

Простить себя. Прежде всего, себя.

Осень полна романтики. Больше возрастной, чем юношеской, ведь молодость — это про звонкое лето и нежную весну, когда внутри каждого просыпается что-то особенно томное, яркое, требующее выхода. Осень же пора серьезных решений, пора чистого разума. И хотя на Гавайях вечное лето, пропитавший влажный воздух дым от вулкана Килауэа, готового вот-вот извергнуться в нескольких километрах от моей виллы, навевает осеннее настроение.

Вдохнув поглубже, потягиваюсь кошкой и наслаждаюсь нависшими над океаном серыми облаками, подставляя лицо под прохладный, бодрящий бриз. У природы нет плохой погоды, теперь я это точно знаю. После химиотерапии для меня теперь прекрасен каждый день, когда можешь встать с постели. Просто встать, не говоря уже о том, чтобы без тошноты, рвоты, слабости и боли.

За эти месяцы мое сознание сделало солнышко, будто обнуляя весь прошлый опыт. Учиться радоваться мелочам, открывать их для себя, замечать стало не столько даже потребностью, сколько жизненной необходимостью, иначе я бы просто-напросто свихнулась.

Отпустив все и вся из своей угасающей жизни, я шла на химиотерапию, как на смерть. У меня тряслись поджилки, мне было дико страшно, словно химия — это что-то ужасное.

И да, это было ужасно, но не в моменте, а после, стоило только приехать домой, как накатила жуткая слабость, голова закружилась, будто в центрифуге, и я едва сдерживалась, чтобы меня не вывернуло наизнанку. К ночи стало еще более невыносимей: начало выламывать кости, а мышцы сводить судорогой. Я не могла сдерживать эту боль и скрывать свое состояние, как ни старалась. Надя в ужасе не знала, что делать, я и сама не знала.

Кристально ясно стало одно — самой мне ни за что не справиться. Пусть Надя старалась быть рядом, как можно чаще, все же не могла посвящать все свое время уходу за мной, да и я сама была против.

Так в доме появились мои верные помощники: сначала Кэрри, а после, когда стало понятно, что, порой, меня нужно поднять и отнести — Томми. Из-за потери веса у меня катастрофически не хватало сил банально даже на то, чтобы принять душ, а приступы постоянной тошноты не позволяли мне набрать потерянные килограммы. Получался замкнутый круг.

Боже, как же я стеснялась первое время! Быть настолько беспомощной, что посторонним людям приходится обслуживать твои базовые потребности — это очень сильно расшатывает нервы и бьет по человеческому достоинству. Я чувствовала себя кошмарно, и не могла от неловкости даже заговорить с ребятами, поэтому дистанцировалась и корчила неприступность, на что Надя постоянно закатывала глаза и бурчала:

— Это их обязанности, они — медработники, а не слуги при боярыне, которая заблажила, так что прекращай. Хотя, если бы не была такой упертой и припахала, кого положено, конечно, все ощущалось бы гораздо легче, да и у него, глядишь, головушка бы целой осталась.

— В каком смысле? — тут же напряглась я. Надя, конечно же, попыталась соскочить с темы, но я уже почуяла неладное и не позволила.

Матерь Божья, у меня тогда разве что родимчик не случился, стоило Наде обрисовать события недельной давности. Все отошло на второй, а то и десятый план.

Какая тошнота, какая слабость? Адреналин шарахнул с такой силой, что я готова была вскочить и нестись к Богдану. Надя, само собой, тут же начала заверять, что с ним все в порядке. Показывала заявления его представителей для прессы, комментарии Линдси Кертис, но я, как никто, знала, сколь талантливо можно держать хорошую мину при плохой игре, тем более что причина весомая — Вера Варламовна недавно перенесла микроинфаркт.

Спокойней стало только, когда через связи Анри и хорошенькое пожертвование на нужды больницы, удалось переговорить с лечащим врачом Богдана.

— Ну, полегчало? — спросила Надя, когда я, закончив допрос, без сил откинулась на подушки. Притушенная беспокойством и страхом боль с тошнотой брали свое в двойном размере, будто я просрочила выплату по кредиту.

— Идиот! — выплюнула я, закипая.

Ни черта мне не полегчало. Накатила дикая злость и желание поехать да повторно встряхнуть дурную башку этого самоуверенного кретина.

О чем он, черт возьми, думал?! Снова хотел впечатлить?!

Так уже, раз ребенка заделал своей певичке. Куда уж больше-то?

Эту мысль я старалась гнать от себя подальше. Благо, состояние позволяло. Радоваться, что у него жизнь кипит и продолжается, как я и хотела, не получалось. Жестоко било по самому больному, будто назло.

Может, так и есть? — расцветала по временам надежда, но я отмахивалась от нее, ибо какой смысл? Что это меняет, если мое отчаянное «люблю» не изменило? И это отнюдь не обида и не обвинение, просто констатация факта. Богдану мои чувства были больше не интересны, он поставил точку, и не имело значения, как я расцениваю беременность Линдси Кертис, даже, если она причиняла мне свирепую боль. Оставалось лишь смириться, что было с моей болезнью не так уж сложно, ибо эта сучка требовала к себе безраздельного внимания.

После химиотерапии я приходила в себя около десяти дней. То, что впереди две недели передышки утешало слабо. В голове так и крутилось: сколько еще раз придется пройти через этот ад, и будет ли толк?

Однажды вечером, сидя в столовой и без аппетита ковыряя приготовленный Мари ужин, я оглядывалась вокруг и думала, неужели вот это все, что осталось: вот эти стены, пропитанные мучениями и слезами, еда вкус, которой я не чувствую, и бесполезные мысли по кругу?

Наверное, именно тогда пришло понимание — я не справляюсь, мне нужно что-то из чего я могла бы черпать силы, хоть какая-то отдушина. Но в чем ее обрести?

В работе? Да, ресторан радовал и развивался. После ажиотажа на открытии многим стала любопытна веганская кухня, и у нас была не просто полная посадка, а бронь на неделю вперед. Однако, я не собиралась тратить, возможно, свои последние месяц жизни на это тем более, что управляющие и замы прекрасно справлялись.

Мне хотелось не бежать от реальности, а встречать ее с открытым забралом, улыбаться ей, несмотря ни на что — такой была моя цель. Путь к ней я выбрала стандартный: как и все люди в сложнейшие моменты своей жизни, попыталась найти утешение и надежду в чем-то непостижимом, и мистическом.

Пришла в итоге в церковь, но отстояв всю службу и проплакав под непонятные мне песнопения хора, почувствовала только еще большее опустошение.

Конечно, я не ждала чудес от одного-единственного посещения, поэтому ходила снова и снова, и снова. И да, мне становилось в каком-то смысле легче от того, что есть Кто-то, Кто любит меня безусловно и дарует мне испытания, которые точно по плечу, но обрести в вере что-то кроме зыбкой надежды у меня не получалось.

Беседы с батюшкой, исповедь, причастие и щедрые пожертвования виделись мне скорее подготовкой к загробной жизни, о которой пелось во всех этих псалмах, нежели источником силы для той, которая все еще была здесь и сейчас. Поэтому мои поиски продолжились, хоть я и не перестала посещать по воскресеньям литургию. Верить все равно хотелось во что-то. В себя я, конечно, тоже старалась, но не всегда получалось, во врачей верилось, но от них, как и от меня, не так уж много зависело. В общем, я пыталась использовать любую возможность за что-то уцепиться. Мой онкопсихолог говорил, что это уже хорошо. И да, это было хорошо, но маловато.