Чтение онлайн

— Ну, и не страшно, — пожимает Надя плечами, словно ерунду ей какую-то рассказываю. — Что у тебя ни разу секс не обламывался? Тоже мне проблема.

Она закатывает глаза, а мне хочется раздраженно втянуть воздух. Обламывался, конечно. У нас с Долговым что ни секс — то облом был. Но мне тогда и на Долгова, и на секс с ним было глубоко фиолетово, а теперь…

— Я умру от неловкости, Надя-я.

— Не умрешь, наденешь в следующий раз парик, если он такой нежный мальчик и отсосешь ему по высшему разряду, чтоб забыл ни то, что про волосы, а про мать родную. И вуаля.

Надя опрокидывает остатки вина, а из меня рвется неловкий смех.

— Боже, чувствую себя девственницей накануне первой ночи с мужиком! О чем мы вообще говорим? — качаю головой, смущаясь своей излишней откровенности.

— О, жизни, Прохода, о жизни, так что кончай краснеть, — как всегда и бровью не ведет Надя. — Когда он, кстати, собирается объявить о расставании со своей свиристелкой?

— В конце недели.

— Ну, вот. Ради тебя — лысой без раздумий бросают секс-символов. Какие еще доводы тебе нужны?

Да в целом и доводы уже не нужны, я больше не сомневаюсь, знаю, что Богдан любит, знаю, что хочет, я и сама хочу, но волноваться это не мешает. Однако поддержка Монастырской все же помогает немного выдохнуть и справиться с нервозностью.

В конце концов, подруга права: не получится в первый раз, есть второй. Да, будет неловко и ударом по гордости, но, как говорится, жизнь может испытать тебя раком, но не поставить.

Приезд дочери и вовсе смещает фокус моих переживаний. Приходится успокаивать ее истерику и заверять, что я еще пока не собираюсь на тот свет.

Мы сидим в гостиной на диване в обнимку. Несмотря на все «но», не могу надышаться моей девочкой. Я так по ней соскучилась…

— Почему ты ничего не сказала? — звучит уже привычный вопрос с нотками обиды и претензии. Я тяжело вздыхаю и, притянув Олю к себе крепче, целую заплаканное личико. Какая-то часть меня хочет с не меньшей обидой спросить: «А почему ты за столько месяцев ни разу не приехала к матери? Не позвонила, не спросила, как она?», но мне ли осуждать дочь за дурной характер и готовность наступить на горло собственной песне, но отстоять то, во что веришь? Другой вопрос — намерена ли Оля что-то с этим делать, как-то работать над своими ошибками или так ничего и не поняла?

— Я скучала, — всхлипнув, признается она тихо, обнимая меня крепче. — Мне так тебя не хватало, мам.

Сглатываю тяжело подступивший ком и, втянув сладкий запах ее духов, вновь целую в маленький лобик. Несмотря на обиду, у меня тоже все это время сердце было не на месте. Да и как иначе? Она ведь часть меня, моя кровиночка, ради счастья которой я отдам все на свете. Вот только сейчас пришло понимание, что счастье моей взрослой дочери никак не связано с моей личной жизнью, поэтому уступать в этом вопросе я больше не намерена.

— Ты очень на меня обижена? — отстраняясь, спрашивает она чуть позже, отводя взгляд. Я же, анализируя свои чувства, понимаю, что все зависит от того, какие выводы Оля для себя сделала.

— Я хотела, как лучше, — не дождавшись от меня ответа, начинает она оправдываться. — Его прошлое, ты же читала, мам, кто угодно бы заволновался...

— Да, — не спорю, забить тревогу нормально, но есть одно «но». — Вот только когда волнуются и переживают, Оля, не проворачивают за спиной родного человека такие расследования в компании людей, что предали твою мать. Ты могла прийти ко мне, поговорить нормально, высказать свои опасения, сомнения, настоять на проверке прошлого, но не кинуть мне в лицо досье, состряпанное знакомыми женщины, что всю жизнь терроризировала твою мать.

— Она не желала зла…

— Не надо, — сразу же останавливаю эту адвокатскую деятельность. — Ты знаешь ее, как свою бабушку, но не знаешь, как мою мать, поэтому даже не начинай.

— Хорошо, — едва слышно соглашается Оля, опуская голову еще ниже, — Знаешь, мне самой стремно, это было тупо, на эмоциях. Я злилась, меня триггернуло. После всей этой истории с Настей… — она неопределенно взмахивает руками. — Неважно. Прости меня, мам! Я не хотела причинять тебе боль и, уж тем более, вести себя, как крыса. Я просто… я…

Она вновь заходится в слезах, а я и без слов все понимаю. Моя дочь эгоистка — это факт, но она не злая девочка, просто слишком принципиальная, гордая, травмированная максималистка, что совсем не помогает ей в жизни.

— Ты же знаешь, я тебя всегда прощу, — нежно провожу ладонью по мокрой щеке, стирая слезы и заставляя взглянуть на меня. — В конце концов, мы все неидеальны, но либо ты принимаешь этот факт, либо дистанцируешься от всего и всех, вот только тогда и от радости, и счастья, которые могли бы случиться с тобой. Жизнь многогранна, Олька, и люди тоже, не лишай себя этого, не ограничивайся строгими рамками, не прячься за ними. Дай шанс этому миру, он не кончается на одном промахе. Люди ошибаются, да. Но в этом их точка роста, если они готовы что-то менять.

Оля кивает, утирая лицо и потихонечку успокаивается.

— Я подумаю над этим.

— Подумай, — киваю сухо и, с шумом втянув воздух, расставляю те самые точки. — Вот тебе пища к размышлению: сегодня на ужин приедет Богдан, ты можешь остаться и узнать, что он за человек. А можешь, опираясь на досье, продолжать думать черте что и злиться на мать. Выбор за тобой.

Что ж, вот я и сказала это! Облегчения, как такового, не нахлынуло, меня все еще скручивало в огненный жгут в ожидании ответа, но то, что я смогла обозначить свою позицию и границы, не спрашивая и не прося одобрения, вызывало ощущение правильности происходящего.

— А ты значит свой сделала в пользу Красавина? — поджав губы, отзывается Оля c горечью.

— В свою, Оля, прежде всего, в свою, — вздохнув устало, не скрываю разочарования, хоть и знаю, что просто нужно дать время. Олька у меня горячая голова, но я все еще надеюсь, что остынет.

— А если и я сделаю в свою? — бросает она запальчиво, на что мне остается лишь развести руками:

— Ну, если ты считаешь, что злость и нежелание заглянуть дальше махрового «что скажут» пойдут тебе на пользу, то дерзай, но тогда, о чем твои слезы, Оля? О чем ты сожалеешь, если вновь наступаешь на те же грабли?

— Богдаш? — выйдя к бассейну, зовет дроля, не замечая меня в сумерках за апельсиновым деревом.

— Я здесь, детка, — тушу только начатую сигарету и иду навстречу, любуясь очертаниями плавных изгибов ее женственной, несмотря на худобу, фигуры в струящемся шелковом платье в пол. Такие обычно вызывают ассоциации с ночнушкой, но дроле безумно идет. То, как под молочным шелком колышется ее, ничем не скованная, тяжелая грудь завораживает и заводит. Я весь ужин старался не пялиться. Благо, дролина дочурка не давала спуску, да и Денис тоже косил недобрым взглядом, а то пиши «пропало», сидел бы оголодавшим придурком и пускал слюни. И дело вовсе не в том, что у меня секса не было черт знает, сколько времени. Просто захлестывали чувства и дикая потребность в моей женщине. Хотелось, не отрываясь, смотреть, касаться, слушать, быть рядом.