Чтение онлайн

Разве он не бросил курить? Бросил же, после того как я сказал ему, что ненавижу этот запах.

— Ему было больно? — я провел пальцем по браслету, который должен был выбросить, но не смог.

— Очень больно.

— Больнее, чем когда умерла Кассандра?

— Тогда ему не было больно. Он просто разозлился.

— Он должен был чувствовать боль, чтобы разозлиться.

— Не в его случае. Для него это разные эмоции, — она делает паузу. — Он прилетел в Великобританию, чтобы забрать вашу кошку и некоторые свои вещи. Один из моих людей сказал, что он нашел миску с гнилой клубникой и смотрел на нее в течение двадцати минут.

Я сжимаю пальцы вокруг браслета, затем отпускаю.

Да пошел он.

Я не притронулся к клубнике с тех пор, как уехал. Не могу ни плавать, ни смотреть телевизор, ни даже учиться, не видя его повсюду.

Во всем.

Он как проклятие, засевшее в моей крови.

И, не в силах сдержаться, я задаю Симоне еще больше вопросов, прощупываю и докапываюсь до Кейдена Девенпорта, который совершенно не похож на Кейдена Локвуда, но в то же время чем-то схож с ним.

Она рассказывает мне о его родителях, в частности об отце, о мамах, о том, почему их прогнали и что ему пришлось сделать, чтобы защитить их. Она рассказывает о Гранте, мерзком ублюдке, и Кассандре. Об их открытом браке по договоренности, что меня немного удивляет, потому что он вроде как выходит из себя, когда видит меня с кем-то другим.

Я слушаю, как Симона говорит ровным голосом, не стесняясь в выражениях и извиняясь, когда ругается. Она рассказывает мне о «Венкоре» и о том, что ему пришлось сделать, чтобы попасть в него. Не знаю, почему она так уверенно рассказывает мне о каком-то тайном обществе, но, возможно, потому, что чувствует себя виноватой за то, что врала мне, и теперь хочет искупить свою вину.

А может, это уловка Кейдена, но я сомневаюсь, что он захочет, чтобы я об этом знал. Этот человек похож на хранилище. Он держит все разные составляющие своей жизни отдельно.

Его устойчивость к электрошокеру и наркотику, который я ему вколол, стала понятна, когда я узнал о тренировках с ядом и выносливостью к боли, которые он проходил в детстве.

И у меня под кожей покалывает от желания, которое я всегда испытывал, когда другие причиняли боль тому, что принадлежит мне. Я испытываю его по отношению к его отцу и «Венкору».

И к этому Джулиану, из-за которого у Кейдена иногда портится зрение, начинается жар и кашель. Именно поэтому с ним произошел тот «несчастный случай», после которого к нему приехали мамы. Фактически у него произошла серьезная нагрузка на иммунную систему. Очевидно, Кейден проводил эксперименты с лекарствами для своей фармацевтической компании.

А лаванда, запах которой я помню в его квартире в первые несколько недель знакомства, – это запах Кассандры. Не знаю, смеяться мне или плакать от того, что он перестал использовать этот запах в доме сразу после того, как я обнаружил его в той ледяной ванне.

Кажется, я уснул с нахмуренными бровями после того, как Симона сказала мне, что «Венкор» – причина, по которой он не может быть в отношениях с мужчиной. Что они убьют его, если узнают обо мне.

Кто они, блять, такие, чтобы решать, с кем ему быть – с человеком или с пришельцем?

Гребаные мудаки.

Какая-то часть меня хочет закричать. Другая хочет убить их всех, одного за другим, и заполнить пустоту их кровью.

Длинные худые пальцы пробираются сквозь мои волосы, их прикосновение знакомо, намеренно. Его аромат амбры заполняет воздух, проникая в мои легкие, а его тепло просачивается в мои кости, отгоняя вечный холод в груди.

В моих снах он всегда кажется таким теплым. Его прикосновения успокаивают. Его присутствие успокаивает. Как будто я почти чувствую биение его сердца под кончиками пальцев, ровное и живое.

Для человека, отчаянно пытающегося забыть его, я слишком много сплю, словно гоняясь за его осколками в глубинах своего сознания. Чтобы потерять себя в отголосках его прикосновений. Чтобы украсть мимолетные моменты, когда я кладу голову ему на колени и смотрю телевизор, в те дни, когда все казалось проще.

— Он похудел.

Его голос, хриплый и глубокий, пробивается сквозь дымку сна. Пальцы кажутся более твердыми, более реальными. Осторожные, нерешительные.

Сердце замирает.

Но я не двигаюсь. Я лежу неподвижно, ровно дыша, держась за хрупкие плоды своего сна.

— Его дома хотя бы нормально кормят?

Его голос звучит в моем ухе и устремляется к моему изголодавшемуся сердцу.

Его пальцы обжигают мою кожу головы, но не больно, а так, чтобы зажечь каждый нерв в моем теле. В хорошем смысле. В таком, о котором я фантазирую каждую ночь, когда закрываю глаза.

— Иначе ты пойдешь ругаться с его родителями? — голос Симоны приводит меня в сознание.

И тут я понимаю.

Это не сон.

Ее никогда в них не было.

Только он.

Значит, он здесь. Прямо здесь. Сидит рядом со мной, моя голова покоится на его бедре. Мои пальцы непроизвольно дергаются, и он ловит их, поднимая мою руку, чтобы осмотреть пластырь, заклеивающий их.

Я должен открыть глаза и сказать ему, чтобы он ушел. Чтобы перестал вторгаться в мое пространство, в мой разум, во все мое.

Но тут он подносит мою руку к своим холодным губам, прижимаясь поцелуем к каждому пальцу. По всему телу пробегает дрожь, и я понимаю, что если открою глаза, то вернусь к плохим привычкам.

А именно к нему.

— Тебе лучше быть осторожнее, — говорит Симона, ее тон резок. — Уверена, что его отец, дедушка и брат захотят убить тебя на месте.

— И что на это сказал им Гарет?

Он продолжает целовать мои пальцы, грубость его голоса согревает меня вместе с жаром, исходящим от его тела.

— Он сказал им не делать этого, — сухо отвечает Симона. — Сказал, что сделает это сам.

— Я знал, что он любит меня.

— Скорее, любит тебя убивать, — бормочет Симона, и мне хочется похвалить ее за сообразительность.

— Для него это одно и то же, — бормочет он, его губы в последний раз касаются кончиков моих пальцев, прежде чем он опускает мою руку мне на грудь.

От отсутствия его прикосновений моя кожа мерзнет.

— Он причиняет себе боль или подает какие-либо признаки этого? — спрашивает он, его голос становится более темным и тихим.