Чтение онлайн

Затем распорядитель шествия объявил картину «Шестое путешествие Синдбада-морехода». К трибунам подъехала позолоченная повозка, усыпанная цветами. На ней восседали три индуистские богини в золотых тиарах. Через мегафон были объявлены имена герцогини Бизачча, графини д’Аркур и виконтессы Ла Тур дю Пэн. Перед повозкой бежала восточная танцовщица с колокольчиками в руках. Ею была не кто иная, как графиня д’Арамон. Мария-Луиза, которая до этого момента удивлялась, не видя своей кузины, пришла в восторг оттого, что Сюзанна оказалась в центре внимания. Ее настроение сразу же улучшилось. Значит, женщину из семьи Штерн все же могут признать своей в высшем обществе. Она не могла подавить чувство гордости, смешанное, правда, с некоторой долей зависти. Ей самой не предложили стать участницей шествия. Впрочем, в свои тридцать три года она, пожалуй, уже вышла из того возраста, когда можно выставлять себя напоказ. Просто у Сюзанны были свои связи и умение поддерживать контакты, так что перед ней распахивались некоторые двери, которые для Марии-Луизы оставались закрытыми. Тем не менее она отметила, что Сюзанна бежала впереди, размахивая руками, в то время как остальные члены ее команды чинно восседали на золотой повозке. «И все же от иерархии никуда не деться», — с горечью подумала Мария-Луиза.

Как только была представлена последняя картина шествия, лакеи распахнули французские окна особняка. Фосфоресцирующие лампы и хрустальные люстры осветили гостиные, до этого погруженные в темноту. Гости небольшими группами начали заходить внутрь. Горельефы и картины с изображением химер, смеющихся обезьян и бабочек говорили о пристрастии хозяев к экзотике. На консольных столиках стояли корзины с фруктами и возвышались огромные пирамиды восточных сладостей. Гостям предлагали шампанское и ликеры на серебряных подносах. Любезно поприветствовав хозяйку у входа в главный зал, Мария-Луиза и ее супруг прошлись по салонам. Гости уже разделились на группы исходя из родственных и дружеских связей. Присоединиться к такой компании было непростой задачей, а времени составлять план у Марии-Луизы не было. К ней подошла пожилая женщина: тяжелые украшения, глубокое декольте. Ее морщинистое лицо было чрезмерно напудрено, губы накрашены бордовой помадой, неровная линия карандаша подчеркивала черноту глаз. Казалось, никто не обращал на нее внимания. Мария-Луиза сразу узнала мадам Розенбаум, старую подругу матери. Наряд женщины — платье вавилонской императрицы — показался ей безвкусным. Мадам Розенбаум была известна своими решительными выступлениями в защиту капитана Дрейфуса. Она требовала пересмотра дела, и многие из постоянных гостей перестали посещать ее салон. Мария-Луиза совершенно не хотела с ней общаться — во всяком случае, не здесь и не сейчас. Но было уже слишком поздно. Опиравшаяся на трость старуха ее узнала и с воодушевлением принялась жаловаться на невоспитанное молодое поколение: никто не подошел поприветствовать ее, никто не потрудился предложить ей напиток. Несмотря на преклонный возраст, мадам Розенбаум любила повеселиться в обществе молодых людей. Чувствуя себя крайне неловко, Мария-Луиза с натянутой улыбкой кивала и незаметно поглядывала по сторонам — не хватало еще, чтобы ее увидели в столь нежелательной компании. В дверях она заметила Сюзанну, которая с кем-то оживленно беседовала и громко смеялась. Мария-Луиза воспользовалась возможностью улизнуть к кузине, оставив Луи наедине с назойливой гостьей. Участники шествия образовали небольшой кружок во главе с герцогиней де Бизачча. Сюзанна, не переставая болтать со своими новыми подругами, обернулась. Зашелестели платья, и кузины внезапно оказались лицом к лицу. С той отстраненной, слегка наигранной непринужденностью, которую она превратила в защиту, Сюзанна воскликнула:

— Дорогая, как я рада тебя видеть! Прелестный костюм, — сказала она, клюнув кузину в щеку.

А затем, грациозно повернувшись к своему небольшому кругу, продолжила тоном скорее церемонным, чем сердечным:

— Дамы, позвольте представить вам маркизу де Шасслу-Лоба.

На лицах дам, окружавших Сюзанну, заиграли насмешливые улыбки. Некоторые из них, более лицемерные, чем остальные, одарили ее снисходительно-благосклонным взглядом. Сердце Марии-Луизы сжалось от обиды. Она не знала, что причиняет ей больше страданий — смех, который она вызвала у знатных друзей Сюзанны, или тот факт, что кузина предпочла не упоминать об их родстве. В порыве бунтарства уязвленная Мария-Луиза решила заставить ее заплатить за излишнюю осторожность:

— Кузина, вы были просто великолепны! По-моему, все смотрели только на вас!

— О, а я и не знала, что вы родственницы, — оживилась герцогиня Бизачча, предвкушая нежданное развлечение.

— Придет время, и вы все узнаете, дорогая, — прервала ее Сюзанна. — Пойдемте же в бальный зал — слышите, играет оркестр?

Компания удалилась, не удостоив Марию-Луизу ни словом, ни взглядом. Оставшись в одиночестве посреди такого веселого собрания, она, краснея, вернулась к мужу, которого обнаружила возле буфета — он все еще разговаривал с мадам Розенбаум. От стыда за себя, она разозлилась и на мужа, неспособного избавиться от нежелательной компании.

— Идемте, мой друг, нам пора.

— Ну что вы, Мария-Луиза, бал же только начался! Вам нездоровится? — встревожился он.

— Я очень устала. Пожалуйста, давайте уедем. Я не могу больше здесь оставаться.

Не дожидаясь согласия мужа, Мария-Луиза прошла через комнату и вышла в сад. Ей был нужен свежий, чистый воздух.

Вернувшись домой, Луи погрузился в чтение газеты, в то время как Мария-Луиза в своей комнате раздраженно стирала один за другим следы сорванного праздника. Она не могла не задаваться вопросом, какое впечатление производит на окружающих. Стоило ли вообще играть в игру тех, кто осуждает, высмеивает, обобщает, критикует или просто-напросто заблуждается?

Стоя перед туалетным столиком, она внимательно себя рассматривала — лицо, волосы, глаза, нос, грудь, бедра. Кто она? У нее возникло чувство, что она сама себе чужая. В этом мире для нее не находилось места, и, несмотря на мнимые проявления радушия, ей никто не был по-настоящему рад. Мария-Луиза разрывалась между несколькими «я», которые, похоже, было невозможно объединить. Она позаимствовала стиль одежды, вкусы и манеру речи из чужого мира. Это было подражание — и она оказалась отличной ученицей. Но она видела, что этого недостаточно и никогда не будет достаточно. Ей удалось заключить этот вожделенный брак. Она примерила личину католической аристократки, но оказалась не способна насладиться престижем и авторитетом, которые обыкновенно сопутствовали этому статусу. Ей хотелось затеряться на заднем плане, раствориться в этом океане притворства. Общество превратило ее в лицемерку, разодетую марионетку в комедии, которая разыгрывается каждый день. В ней укоренилось невыносимое чувство, что другие чем-то выше ее. По сравнению с окружающими она чувствовала себя скучной, невзрачной, ничтожной. У них было то, чего не было у нее, то, что она тщетно пыталась обрести, — уверенность, своего рода право на существование, данное рождением. Жизнь ее унизила, поэтому ею руководила одна мысль, один инстинкт — вырваться из этого унизительного положения. Она готова была отдать все, лишь бы избавиться от стыда за то, что она не такая, как все. За то, что она еврейка.

В том театре, где спектакль разыгрывает сама жизнь, лучшие места всегда занимают самые худшие люди. Все те, кто с рождения оказался на вершине, всегда будут видеть в ней выскочку. В их глазах она оставалась незваной гостьей, с несмываемым родовым пятном. Ее присутствие воспринималось как нечто предосудительное, будто она бросала вызов общественным устоям одним своим существованием. Когда она входила в салоны частных особняков, ее окружало ледяное молчание. «Деньги их не меняют», — шептались люди — достаточно громко, чтобы она услышала. Не в глаза, нет, — только шепот, сплетни за спиной и улыбки, в которых читалась угроза. Пряча лица за веерами, богатые вдовы напускали на себя оскорбленный вид. Их возмущало еврейское бесстыдство. Все указывало на то, что она оставалась для них семиткой, хоть и принявшей христианство. Той, что заняла место их сестры или кузины без гроша в кармане. Это было оскорблением их звания и сословия.

Я отыскал несколько гравюр и газетных вырезок, посвященных балу у Шабрилланов, — сегодня великолепие этого вечера трудно себе представить. Глядя на эти выцветшие изображения, я вспомнил фотографию из детства. Фотографию, украденную у седой старушки, в которую превратилась Мария-Луиза. Теперь я знал о ней немного больше, но личность той женщины, что стояла рядом с ней, мне еще предстояло выяснить. Я знал лишь имя: Анни. Но кто она? Не сестра, не кузина. Как узнать, где была сделана эта фотография?

В результате предпринятых поисков я все-таки сумел обнаружить, что за таинственное место послужило фоном для этой старой фотографии. В 1906 году баронесса де Ланглад купила замок в Кютсе, маленькой деревушке на границе департамента Уазы. Это поместье XVII века, состоящее из главного здания с двумя флигелями по бокам, покрытое сланцем и окруженное рвом, сразу же очаровало Люси. Во время Первой мировой войны здание стало вспомогательным военным госпиталем и было захвачено немцами после ожесточенных боев: многие французские пациенты погибли от рук вражеских солдат. В результате бомбардировок и пожаров замок превратился в открытые всем ветрам руины на фоне пустынного ландшафта. Насколько хватало глаз простирались поля черной земли, напоминавшие о кровопролитных сражениях. Кладбище под открытым небом — так подумала Люси, когда спустя несколько недель после окончания войны остановилась перед мостом через высохший ров.

Представляю, как морозной зимой 1919 года она шла к развалинам, где остались лишь почерневшие от огня стены. В большой гостиной — осколки обрушившейся люстры. Над камином — большое позолоченное зеркало, расплавившееся в пожаре. В углу — остов обугленного дивана. Что же делать? Пройдет много времени, прежде чем можно будет получить компенсацию за нанесенный войной ущерб. Восстановительные работы займут годы. Где взять силы, чтобы стереть следы этих бесчинств и привести все в порядок? В тряской машине на обратном пути в Париж Люси и Пьер приняли решение. Они восстановят замок, чего бы это им ни стоило. Сложная задача, но они справятся. К поместью вернется былое великолепие.

Париж, 1920 год. В один из сентябрьских дней Люси и Мария-Луиза обедали на террасе ресторана «Ле Пре Кателан» в самом сердце Булонского леса. Здесь ничего не изменилось со времен их детства, когда они играли в обруч под бдительным присмотром гувернантки. Вокруг в тени больших зонтов расположилась элегантная публика. Погода на исходе лета была довольно переменчивой, однако накануне дожди наконец прекратились, и появилась возможность немного развеяться. Верховая прогулка по лесным тропинкам принесла им немало приятных впечатлений. Среди водопадов, прудов и ручьев они вновь обрели прежнее единение. Неспокойные времена остались позади, возникло ощущение нормальности. Можно было возвращаться к обычной жизни. Сестры благодарили судьбу за то, что им не довелось пережить смерть любимого человека, однако не могли остаться равнодушными, то тут, то там встречая молодых людей, чье будущее было принесено в жертву. Вид изуродованных, безногих калек вызывал у них содрогание. Они делали все, что было в их силах, для восстановления страны: неустанно трудились по линии комитета Красного Креста департамента Уазы, организовывали доставку товаров первой необходимости для нуждавшихся. Их самоотдача была достойна подражания. Стали ли они от этого лучше выглядеть в глазах окружающих? Увы, их продолжали преследовать насмешки, такие как ядовитое замечание герцогини Эдме де Ларошфуко, которое часто повторяли в парижских салонах: «Евреи показали себя с хорошей стороны. Ничего удивительного, ведь это была война на истощение противника, а уж ростовщики что-то в этом понимают». Сестры боялись, что и до них дойдет очередь быть осмеянными и униженными, как произошло с Сесилией Блюменталь, новой герцогиней Монморанси, — после брака с Талейраном-Перигором ее стали называть «герцогиней Монморанталь».