Чтение онлайн

– Знаешь, Дим, – Сашку тянет не столько на откровения, сколько на обобщения, – в чем-то на госслужбе, когда денег было мало, было проще. Потому что про отсутствие денег знали все, а потому ничего и не требовали.

Да, он помнит, там тоже был сэндвич, бутерброд, только другой – но сейчас он зажат между дочкой, которая еще не может работать, и мамой, которая уже не может работать. Между тещей и женой. Между деньгами и обязательствами. Между интересом и бизнесом. Между чем-то и чем-то, но только не сам по себе. Он живет затем, что с боков давит, а не потому, что так следует жить.

– И я не знаю, что делать… – он, слава богу, не спрашивает, а констатирует и, несмотря на возражения, заказывает третий бокал.

Вся пошлость мира рвется с моего языка, но я удерживаюсь. Не говорю, что я за то люблю, скажем, Питер, что там тьма мелкого бизнеса, где каждый сам себе режиссер, и никто не считает малый бизнес зазорным, – вон, муж Ольги Петровой, дочери композитора Андрея Петрова, на своем катере катает желающих по Неве, и это ж счастье такую работу иметь. Но прикусываю язык, потому что – в какой Питер Сашка уедет?

И Саша, чувствуя эту неловкость, меняет тему. Мы начинаем говорить о том, о чем могут говорить двое успешных мужчин, ведущих жизнь под уздцы. О последнем романе Терехова. О русской матрице. О том, как Троцкий 7 ноября 1927 года поднял в Москве восстание, но предупрежденные Менжинским наркомы попрятались. О том, что об этом нигде в учебниках не написано. И что систему образования нужно менять.

Словом, все у нас в шоколаде, и на прощание мы обнимаемся, и Сашка просит, чтобы про мужчину как сэндвич-панель я все-таки написал.

Я киваю.

2012

Поспешность, с которой были приняты законы с грифом «Не потерплю amp; разорю», у многих моих знакомых (включая тех, что на царевой службе), вызывает не то что оторопь, не непреодолимое желание почесать язык.

Ну вот. Мы ж знали, предвидели. И – помнишь, Палыч? – мы же давно говорили! Что эта система. Другого варианта. Кроме как закручивать гайки. Не знает. И дальше будет. Только хуже. Жди!

За чешущимся языком, насколько понимаю, скрывается другое жжение – то, которое Мандельштам однажды определил строфой «холодок щекочет темя, и нельзя признаться вдруг, – и меня срезает время, как скосило твой каблук».

И когда я в ответ машу рукой, говоря, что несуразно-молниеносная история с законом о митингах («больше трех не собираться!»), о клевете («про начальство плохо не говорить!»), о цензуре в интернете («и вообще молчать!»), а теперь о волонтерах, о распространителях паники, – не успеваю отслеживать! – означает одно: что именно с такой же комичной расторопностью в России будет однажды принят закон об отмене пожизненных гарантий гаранту Конституции, – и тут моих собеседников дрожь трясет еще больше.

Русская история циклична, а потому известно, что случается, когда на гайке срывается резьба. Павел I тоже боролся с «развратом» (интернета не было, и разврат искоренялся в гвардии), видел зарубежных агентов в носивших «французские» круглые шляпы, отменил жалованные грамоты дворянству, позакрывал типографии, а в 1800-м и вовсе издал распоряжение, то хлопать в театре можно не ранее государя. Ну, и чем кончилось? Мартом 1801-го и шарфиком в руках графа Палена.

А репрессии Николая I после тогдашней акции «Окупай Сенатскую!»? «Для твердости бытия государственного безопаснее порабощать людей, нежели не вовремя дать им свободу» – в формулировке тогдашнего Суркова, то бишь Карамзина? Бенкендорф, Жандармский корпус и «Стукалов приказ», он же III отделение? Уваров с «православием-самодержавием-народностью»? Борьба с тогдашним Навальным, – с Чаадаевым? А в итоге на выходе – просранная Крымская война, англо-французская эскадра на рейде Кронштадта, и обезумевший Николай, выпивший (по одной из версий) йаду.

Его пример не стал, однако, наукой Александру III, заморозки которого закалили поколение революционеров. И не остановило позднесоветских маразматиков, отлавливавших людей в банях и кино во имя «повышения трудовой дисциплины».

Так что, друзья, – подвожу я итог своим историческим штудиям, – ничего страшного, то есть нового. Все было, было, было. Согласно третьему закону Ньютона, резинка от трусов бьет по голому заду пропорционально силе, с какой ее оттягивали.

Но моих собеседников это не успокаивает. И не только потому, то они в общих чертах представляют, как именно по ним ударит резинка (в будущем, например, закон о люстрации, может наложить запрет на госслужбу всем нынешним правоохранителям и половине чиновников).

Дело в том, что у моих ровесников – внимание! – есть две черты, отличающие их от людей нашего возраста, живших в иные ледниковые периоды.

Первая черта – это пренебрежение к культуре, искусству («культур-» для них непременно тащит за собой «-мультур»), – хотя искусство, на мой взгляд, есть лучшая шуба на случай холодов. Они давно бросили читать книги («нет времени»), не говоря про стихи (хотя смысл поэзии в создании форм для репрезентации чувств, как идеально определил Бродский). Живопись для них существует лишь в контексте «арт-рынка» или дизайна интерьера. И вообще, шуба искусства – позволяющая мгновенно нырять в иную реальность и жить в ней – для них не грелка, а холодильник. Я тут болтал с одним бывшим коллегой, смущенно признавшимся, что не знает, кого из современных русских авторов почитать, – ну, я и ляпнул сдуру, что есть два писателя мирового уровня: Улицкая (хоть сейчас Нобелевку вручай) и Терехов (он на полпути). А через пару дней коллега позвонил с воем: зачем! Ты! Эту! Гадость! Мне! Посоветовал! – это он про «Немцев» Терехова. Классную вещь, внутренне созвучную «Фатерлянду» Харриса. И там, и там конструкция держится на допущении, что немцы войну выиграли, только у Терехова подано тоньше: неважно, кто выиграл, но мы проиграли. И вот коллега выл, ибо Терехов его с размаху сапогом в причинное место, – бедненький, глянул в зеркало!

А вторая черта, объединяющая возраст, – это циничное презрение к нравственности, морали, нематериальным ограничителям поведения. Подразумевается, что о нравственности талдычат либо попы, называя «духовностью» любовь к Отечеству (за которым явственно маячит Государство в виде Государя), – либо выпавшие из системы голодранцы, нищетрахи, которые уж настолько козлы, то вообще ни к каким деньгам присосаться не могут, а потому держатся за свой сраный «дух». А положи перед ними котлету на тарелке, – как тут же про свое «морально-аморально» забудут (здесь каждый может припомнить свое – свой момент, когда перед ними появились и котлета, и тарелка). И мое соображение, что вообще-то нравственный стержень и есть то, что помогает выдерживать мороз, когда с тебя содрали всякую шубу, а то и шкуру – выслушивается насмешливо. Знаем-знаем. Протопоп Аввакум. Борьба мракобесия с властью.

Моральные принципы в моем поколении не стоят и ломаного гроша.

Мое поколение воспитывалось сначала на любви к дедушке Ленину, потом на борьбе с мещанством, потом на понимании, что твои учителя – большей частью просто несчастные, битые, ломаные, трусливые приспособленцы, потом на западном ветре свободы, потом на умении выхватить на несомые ветром дензнаки, потом на иерархии в мире дензнаков и в мире власти, самой ставшей дензнаком, и тогда уж – чтоб не осталось никакого духа Запада, потому что Запад нам в нашей жизни и конкурент, и укор.

Мое поколение понимает формулы поведения как сложение и умножение либо вычитание и деление дохода.

Вкладываться в российскую недвижимость или, напротив, продать и свалить – это понятно. А шуба культуры – нет. Про шубы понятно, если в смысле в какой стране покупать. «Хождение русской истории по кругу» – это бла-бла-бла. Но если можно статистически просчитать шанс на победу оппозиции в результате переворота – то давай, историк, мы слушаем, тут типа как на бирже. И решим, что делать: подкинуть деньжат оппозиции, вывезти за границу детей – или стукнуть оппозицию по голове отдать детей учиться по специальности «госуправление».