Подвенечное платье
Шрифт:
Несмотря на скромную отговорку шевалье, стоило признать, что герцогиня де Лорж не преувеличивала его достоинств. Этому видному юноше с изящными манерами только что исполнилось двадцать четыре года. Он был красив, образован и хорошо воспитан. Однако Генрих де Сеннон, как и бо`льшая часть эмигрантов, не имел теперь ничего. При рождении он лишился матери, отца казнили на гильотине, и все его надежды были на наследство дяди, жившего в Гваделупе и удесятерившего там свое состояние коммерческими оборотами. Но, по странной особенности характера, дядя объявил племяннику, что не даст ему ни копейки, если тот не будет участвовать в его торговом деле.
Все остальные члены знатной фамилии, конечно, воспротивились этому: не для того Генрих де Сеннон получил блестящее воспитание и образование, чтобы заниматься торговлей сахаром и кофе.
Все эти подробности стали известны из общей беседы, изрядно воодушевившей маркизу, ведь о торговле речь велась как о мещанском и недостойном занятии. Госпожа ла Рош-Берто говорила об этом с таким презрением, что баронесса и Цецилия не могли не отнести едкую иронию маркизы к доброму семейству Дювалей, составлявших весь круг их общения. Госпожа Марсильи почти не вмешивалась в этот разговор, однако он становился уже слишком резким, и, чтобы прекратить его, баронесса взяла под руку герцогиню и вышла с нею в сад.
Маркиза, Цецилия и Генрих остались втроем.
Госпоже ла Рош-Берто достаточно было лишь взглянуть на Генриха, чтобы понять, что он, а не какой-то мещанин Эдуард Дюваль, должен стать женихом ее внучки.
Как только герцогиня и баронесса оставили их, маркиза не упустила случая и, чтобы занять шевалье, велела Цецилии принести все ее вышивания и альбомы — госпоже ла Рош-Берто не терпелось блеснуть талантами внучки.
Генрих был знатоком в рукоделии. Долгое время прожив в Англии и Германии со своей теткой, он имел случай видеть и научился судить о нем. Альбомы девушки с рисунками цветов поразили его: у каждого нарисованного цветка было свое имя. Генрих изумился гармонии, в которой находились название и изображение растений. Цецилия с удовольствием рассказала юноше, как выросла среди этих цветов, как сдружилась с ними, как, проявляя в них участие, научилась чувствовать печаль и радость своих благоухающих подруг и, наконец, как, зная их судьбу, наделила каждый цветок особым именем.
Генрих слушал повествование юной красавицы, как сказку волшебной феи, только сказка на этот раз превратилась в быль, а фея стояла прямо перед ним. Если бы другая девушка рассказала ему что-нибудь подобное, он посчитал бы ее сентиментальной или, того хуже, сумасшедшей, но не такой показалась ему Цецилия. Невинное дитя поверяло ему тайны своей жизни, свои переживания, печали и радости; может быть, до сих пор она делилась ими только с любимыми цветами. Одна история, рассказанная девушкой о розе, едва не заставила Генриха плакать.
Маркиза, слушая все это, несколько раз пыталась сменить тему разговора: все эти ботанические выдумки казались ей совершенно бессмысленными и ничтожными. Но Генрих, не разделявший мнения госпожи ла Рош-Берто, думал совершенно иначе и беспрестанно возобновлял начатую беседу — так изумительно и ново казалось ему все это. Цецилия представлялась ему не земным, а каким-то фантастическим творением Оссиана или Гёте.
Наконец маркизе удалось заговорить о музыке, и она открыла фортепиано. Генрих, будучи сам хорошим музыкантом, попросил Цецилию что-нибудь спеть.
Цецилия не заставила себя долго упрашивать; она не знала еще, имеет ли какое-нибудь дарование, а может, и вовсе не имела понятия о том, что такое дарование.
Музыка была для девушки выражением души, и после того, как она с неподражаемой прелестью спела два или три романса, Генрих попросил ее, чтобы она спела что-нибудь собственного сочинения.
Цецилия тотчас согласилась, вновь села за фортепиано и начала одну из вариаций, которую она часто наигрывала на своем прекрасном инструменте. В первых тактах прелюдии послышалось наступление ночи, постепенно смолкающий шум земных забот сменила совершенная тишина, прерываемая лишь журчанием ручейка. В этой тиши раздавалось пение какой-то неизвестной птицы, не похожей ни на жаворонка, ни на соловья. Это пение, изливавшееся из груди девушки, как бы подслушанное ею у неба, одновременно было и надеждой, и молитвой, и любовью.
Генрих, завороженный этим исполнением, не заметил, как голова его склонилась на руку и как на ресницах задрожала слеза. Подняв голову, он взглянул на Цецилию: она немного откинулась назад, взор ее устремился к небу, а по щекам катились слезы. Генрих готов был броситься к ее ногам.
В эту минуту в комнату вошли герцогиня и баронесса.
Глава XI
Бог располагает
Когда герцогиня де Лорж и Генрих де Сеннон уехали, а маркиза и баронесса ушли в свои комнаты, Цецилия осталась одна. Ей показалось, что в ее жизни произошла какая-то важная перемена, но какая именно, она еще и сама толком не знала.
Так любовь впервые проникла в сердце этой девушки и, подобно первому солнечному лучу, осветила множество предметов, до сих пор незаметных, скрывавшихся во мраке ее равнодушия.
Ей захотелось подышать свежим воздухом, и она вышла в сад. Собиралась гроза. Ее любимые цветы стояли с поникшими головками и были не в силах противиться ветру. Раньше Цецилия принялась бы утешать их, а теперь и сама склонила голову на грудь, вероятно, предчувствуя, что и над ней сгущаются тучи.
Она дважды обошла свое маленькое царство, прислушиваясь к пению овсянки, прятавшейся в кусте шиповника. Но какая-то завеса отделяла ее от окружающих предметов. Она не могла сосредоточиться: что-то непонятное и доселе неведомое подчинило ее волю и мысли, а сердце было готово выпрыгнуть из груди.
Послышался раскат грома, и несколько крупных капель дождя упало на землю, но Цецилия не слышала грома, не чувствовала, как дождь увлажняет ее руки. Встревоженная госпожа Марсильи стала звать ее, девушка откликнулась не сразу.
Проходя в залу, Цецилия увидела на столе свой альбом. Она взяла его и стала рассматривать рисунки, останавливаясь на тех самых страницах, на которых останавливался Генрих, и вспоминала все, что ей говорил молодой человек и что она ответила ему.
Потом девушка села за фортепиано: руки ее невольно взяли те же аккорды, и она принялась исполнять ту же вариацию, но только с еще большим чувством и меланхолией. Взяв последнюю ноту, она почувствовала, что чья-то рука лежит у нее на плече. Баронесса, печально улыбаясь, стояла за ее спиной и была еще бледнее обыкновенного.
Цецилия вздрогнула. Она подумала, что мать ее хочет поговорить с ней о Генрихе.
В этот миг испуга имя молодого человека в первый раз так ясно отделилось от всего остального и предстало ее уму. До сих пор она лишь смутно ощущала его влияние на все окружающее. Она сама не понимала, что чувствует: это было чем-то нематериальным, неуловимым, как благоухание.
Цецилия ошиблась в своих предположениях. Мать не стала говорить с ней о Генрихе, а лишь пересказала последние новости, привезенные герцогиней: могущество Бонапарта крепло день ото дня, надежда на возвращение Людовика XVIII во Францию умерла. Госпожа де Лорж, находясь при дворе графини д’Артуа, решилась навсегда остаться в чужих краях, то же предстояло сделать и баронессе.
О Генрихе за все время не было сказано ни слова, а Цецилии казалось, что все имело отношение к нему. Если разговор и касался третьего лица, то это был Эдуард. Узнав, что последние политические события вынуждают их оставаться в изгнании, девушка почувствовала, что союз с Дювалем становился неизбежным для поддержания их благосостояния.
Потом госпожа Марсильи прибавила несколько слов о своем здоровье. Цецилия обернулась к матери и тут же забыла обо всем на свете.
От забот ли, от болезни, все более развивавшейся в ней, баронесса страшно изменилась. Она заметила, какое действие произвел ее вид на несчастную дочь, и лишь горько улыбнулась.