Чтение онлайн

Они расположились на низких ложах, словно стервятники, слетевшиеся на пир. Тиберий возлежал на почётном месте, его тога была безупречно чистой, несмотря на поздний час, а тёмные глаза следили за моими движениями с пристальным вниманием змеи, наблюдающей за мышью. Маркус развалился слева от него, его толстые пальцы уже возились с ремнём, в то время как юный Гай примостился на краю своего ложа, словно нетерпеливая гончая, почуявшая добычу.

Трое других, которых я не узнала, заняли оставшиеся места — новые лица, привлечённые обещанием Тиберия об экзотическом развлечении. Свежие аппетиты, которые нужно было утолить. Свежие глаза, чтобы стать свидетелями моего унижения.

— Наша маленькая бритон выглядит сегодня бледной, — заметил Маркус, слегка запинаясь. — Возможно, её нужно согреть.

— Тогда не будем заставлять её ждать. — Тиберий щёлкнул пальцами. — Разденьте её.

Руки вцепились в мою столу прежде, чем я успела пошевелиться, грубые пальцы цеплялись как за свежие струпья, так и за старые шрамы. Ткань с треском поддалась, и вот я уже стояла перед ними обнажённой, а моя бледная кожа была испещрена географией их предыдущих знаков внимания. Я чувствовала, как их взгляды ползают по каждому открытому дюйму моей кожи, словно голодные звери.

Кто-то тихо присвистнул.

— Ты был весьма основателен, Тиберий.

— С дикарями иначе нельзя. — Тиберий с плавной грацией поднялся со своего ложа, медленно обходя меня кругом. — Они требуют… осторожного обращения. Не так ли, моя дорогая Флавия?

Я ничего не ответила. Долгий опыт научил меня, что слова лишь дают им больше оружия, больше поводов для изобретательных наказаний. Но моё молчание, казалось, позабавило его больше, чем любой протест.

— Ума не приложу, как Цел мог подумать, что я запятнаю свою родословную такой варваркой, как ты. Тот факт, что он это сделал, доказывает: он никогда не был достоин своего титула. Позор Рима. И всё же, выкуп за невесту был слишком хорош, чтобы от него отказываться.

Если он думал, что оскорбление моего отца выведет меня из себя, то он ошибался. Ему следовало бы уже это усвоить, но его губы скривились в недовольной гримасе.

— Сегодня в тебе есть что-то другое, — задумчиво произнёс он, протянув руку и проведя пальцем по моей челюсти. — Что-то…

Ветер снаружи внезапно подул с такой силой, что загремели ставни, и все масляные лампы замерцали. В этот миг танцующих теней я могла бы поклясться, что снова почувствовала его — тот дикий, древний запах с озера. Запах земли, мха и чего-то ещё, от чего мой пульс участился в приступе узнавания, которому я не могла подобрать названия.

Рука Тиберия сильнее сжала мой подбородок.

— Неважно. У нас есть игры, в которые нужно сыграть.

— Сегодня Самайн, — прошептал Гай, и от этого звука порезы на моих руках, оставленные им, засаднили. — Варвары бритон верят, что мёртвые восстают в эту ночь.

— Глупые животные. Тащите её сюда, — скомандовал Тиберий, и руки — слишком много рук — потянулись ко мне. Пальцы Маркуса нащупали нежное место под моими рёбрами, надавливая так, что я ахнула. Гай провёл кончиком пальца по одному из своих аккуратных порезов, улыбаясь, когда я вздрогнула.

Тогда я позволила своему разуму отключиться, как давно научилась делать. Позволила ему уплыть прочь от горячих плиток и жадных рук, прочь от смеха, который следовал за каждым тихим стоном боли, что я не могла сдержать. Вместо этого я думала об озере в лунном свете, о тёмном лесе за ним, где всё было холодным, тёмным и безмолвным.

Песни поднимались во мне, чтобы прорваться сквозь боль, но сегодня одна звучала громче остальных:

Когда лунный свет позовёт над водой,

Знай, Пожиратель рядом с тобой.

В диком лесу ожидает он,

Чтоб проглотить твою плоть всю до дна.

Сделку скрепи через ругань иль стон,

Плату возьмёт, но никто не спасён.

Спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне,

Чтоб восьминогие тени не вкусили отчаянья.

— Пожиратель питается отчаянием, — прошептал в памяти голос матери. — Когда завеса истончается, он становится сильнее.

Но чем был Пожиратель по сравнению с этим? Чем был один древний голод по сравнению с ежедневным пиром, который эти чудовища устраивали из моих страданий?

Мужчины разговаривали вокруг меня и сквозь меня, словно меня здесь не было, обсуждая свои планы с небрежной жестокостью людей, которые забыли, что значит видеть страдания и испытывать стыд.

— …в этот раз растянуть…

— …в прошлый раз раскалённый прут отлично сработал…

— …посмотрим, сколько пройдёт, прежде чем она сломается…

Ветер снова усилился, и на этот раз я услышала в нём нечто иное — зов, глубокий и пульсирующий. Новую песню, которая звучала как разрушение — и удовлетворение.

— Она не слушает, — пожаловался один из них. — Посмотрите на её глаза. Она витает где-то в другом месте.

Чья-то рука ударила меня по щеке с такой силой, что на глаза навернулись слёзы, и меня выдернуло обратно на горячий пол, в круг похотливых лиц.

— Так-то лучше, — сказал Тиберий, запуская пальцы в мои проклятые луной волосы. — Мы хотим, чтобы ты присутствовала при этом, жена. Мы хотим, чтобы ты запомнила каждое мгновение.

Так было всегда. Они питались воспоминаниями не меньше, чем самим моментом, получая удовольствие от того, как спустя несколько дней я вздрагивала от резкого звука, как у меня дрожали руки, когда я слышала их шаги в коридорах.

Но в этот раз всё было иначе. Пока Маркус вдавливал моё лицо в мозаичную плитку, пока нож Гая выводил узоры на моей плоти, пока руки, рты и нечто похуже нарушали все мыслимые границы — что-то внутри меня начало меняться.

Боль была здесь, острая и непосредственная, как и всегда. Но под ней шевелилось что-то ещё. Голод, который не принадлежал мне. Ярость со вкусом древних лесов и забытых богов. Когда Гай резанул слишком глубоко и горячая кровь потекла по моей ноге, я поймала себя на мысли не о побеге, а о зубах. О том, каким хрупким казалось его горло. О том, как легко оно разорвётся.

Эта мысль должна была меня ужаснуть. Вместо этого она ледяной песней разлилась по моим венам.

— Она не плачет, — заметил один из незнакомцев, в голосе которого слышалось смутное разочарование. — Обычно к этому моменту они уже плачут.

Тиберий изучал меня своими холодными глазами. Я лежала скрючившись на перемазанной кровью плитке, каждый дюйм моего тела представлял собой симфонию боли, но незнакомец был прав — слёз не было. Лишь этот странный голод, становившийся всё сильнее с каждым ударом сердца.