Чтение онлайн

— Ты так близка, — бормочет Бен. — Ты такая узкая, такая мокрая, такая идеальная. Я мог бы трахать тебя целыми днями, Джонс.

Боль внутри меня сжимается и сжимается, пока я не начинаю задыхаться, извиваясь под прикосновениями Бена.

Узловатые ветви медленно опускаются. Две луны освещают равнину вокруг, трава мерцает, тянется, как всегда, жадно тянется к Джулиану.

Бен перестает двигаться. Он держит меня, его пальцы прижаты к моей чувствительной сердцевине, пока волна за волной удовольствия сотрясают меня.

Дерево за спиной Джулиана начинает меняться. Его кора движется и изгибается, открываясь, обнажая ужасную черноту за ней. Джулиан вздыхает, откидывая голову назад, погружаясь во тьму, словно это густое черное масло. И дерево подталкивает его внутрь, его корни обвиваются вокруг ступней и лодыжек, утягивая его вниз, вниз, в эту пасть.

Я начинаю спускаться со своей вершины в то же время, когда Бен кончает, и меня почти снова захлестывает, когда он выдыхает мое имя, издавая беспомощные тихие звуки, изливаясь в меня.

Спускаясь с этой невозможной высоты, я возвращаюсь к себе по одной молекуле за раз, медленно опускаясь с небес. Небо тускнеет и гаснет, и мы снова в палатке, и есть только я и Бен, тело к телу, эта тихая связь.

Он нежно укладывает меня, вытирая мне лоб. Он укрывает меня ласковыми словами. Застегивает штаны. Он осторожно промывает мою рану, а я почти этого не замечаю. Я всё еще в бреду от удовольствия, даже когда боль возвращается. Я вымотана. Когда он меняет мою повязку на свежую, я едва могу держать глаза открытыми. Он бормочет еще какие-то низкие слова, успокаивающие и интимно тихие. И когда он убеждается, что мне удобно, он исчезает на мгновение. Вскоре возвращаясь с чашкой воды и чашкой с таблетками, и я глотаю и то и другое, слишком уставшая, чтобы протестовать.

Я нахожусь на грани потери сознания, не в силах позволить себе отключиться, в ужасе от того, что когда я проснусь, Бен исчезнет.

Я не могу думать о Джулиане. Не буду. Это был кошмар. Нереально. Совсем как Дарси. Ничто из этого не может быть правдой.

— Джонс, — говорит Бен, произнося мое имя как ласку. Он целует меня в лоб. — Мне нужно пойти найти Флеминга, хорошо? Накачать его чем-нибудь сильным. Твои обезболивающие скоро подействуют. Постарайся немного поспать.

Но меня беспокоит не боль. Меня беспокоит Бен, там, снаружи. С Ней. Это Джулиан. Это Дарси.

— Останься, — протестую я, мой голос звучит откуда-то издалека. Веки такие тяжелые. Я так устала. — Останься со мной.

— Я ненадолго.

— Она заберет тебя...

— Тшш. Спи. Я вернусь прежде, чем ты успеешь заметить.

Я просыпаюсь в темноте, мое плечо ноет пульсирующей болью. Голова тоже болит, а тело ломит, оно стало негибким, сопротивляющимся движениям.

Я переворачиваюсь на здоровый бок на койке, вглядываясь в темноту, пока глаза привыкают.

— Бен?

Ответа нет.

Я смотрю на часы: три часа ночи. Сердце падает. Бен ушел. Всё в палатке — наш секс, его сладкие слова после — это размытый туман. Либо я схожу с ума, либо эти обезболивающие были сильными. Осторожно сев, я включаю фонарь, моргая от внезапного света.

И тут до меня по-настоящему доходит: Бен пошел за Джулианом. Боже. Он никогда его не найдет. Джулиан исчез. А свою рацию я оставила на равнине, бросила вместе с курткой.

Я должна пойти за ним, вернуть его сюда. Он может бродить по равнине, по лесу, совсем один. Я не могу просто сидеть здесь и страдать херней, с огнестрельным ранением или без.

Стиснув зубы от боли, я свешиваюсь за край койки, тянусь за одеждой, и что-то бросается мне в глаза. Куртка моей матери. Она перекинута через стул, который Бен, должно быть, принес сюда, теперь испорченная моей кровью. А на полу валяется, вероятно, выпавший из кармана, пока Бен перевязывал мою рану, дневник моей матери.

Я сижу неподвижно, глядя на блокнот так, словно он может внезапно пошевелиться или исчезнуть.

Иди найди Бена. Иди за ним, пока с ним что-нибудь не случилось, если уже не случилось.

Дневник зовет меня.

Я медленно сползаю с кровати. Плечо горит. Встаю на четвереньки, и странное ощущение заставляет меня опустить взгляд. Пол покрыт ковром из растений. По телу пробегает дрожь. Так было всегда? Оно выросло только для меня? Впиваясь пальцами в мох, я знаю, что верно второе. Я, блядь, ненавижу это. Я уже собираюсь вырвать комья этой поросли, вырвать их с корнем и раздавить в кулаках, когда что-то останавливает меня.

Голос.

Нет, ощущение, знание. Это то же самое, что я чувствовала, когда прижималась голой кожей к деревьям в лесу и узнавала их возраст. Тот же зов, что я испытала, когда впервые наткнулась на водопад моей матери. Ужасное желание разложения, желание погрузиться, быть проглоченной целиком и убаюканной в Ее утробе. То же самое чувство, с которым я всегда ощущаю Бена, когда он движется по лесу.

Я внимательно прислушиваюсь.

Травы шепчутся под двумя лунами, струясь, как невозмутимое море. Пока... Вот — Бен. Я чувствую его движения, ботинки по темной почве, тело, пробирающееся сквозь высокую траву. Он жив.

Слава богу.

Я тянусь к дневнику матери, прижимая его к груди. Затем ползу обратно в постель, ахая, когда плечо дергается, блокнот в руках. Я тяжело дышу; даже это небольшое движение лишило меня сил. Я никак не смогу пойти за Беном сейчас. Я просто потеряю сознание по дороге.

А этот дневник важен. Мне нужно прочесть его сейчас, чтобы понять это место. Чтобы понять мою мать, чтобы понять себя. Она оставила его для меня, зная, что я приду сюда. И какую бы правду она ни оставила на этих страницах? Я не смогу двигаться дальше, пока не узнаю ее.

Из дневника Вирджинии Джонс

День первый

Я плакала, когда впервые увидела Планету. Просто зелено-голубая точка на нашем экране. Так похожа на Землю, но такая другая. Эта планета новая и идеальная, свежая; готовая для человечества. И в этот раз мы всё не проебем.

День второй

Сама Планета не поддается описанию. Она прекрасна. Великолепна. Я предполагаю, что если кто-то читает это, то он с Земли. Но на всякий случай: Земля, родная планета человечества, мертва. Мы всё еще живем там, но держимся на волоске. Это научно и биологически невероятно, что мы выжили там так долго после истечения нашего срока годности. Гидропоника и генетически модифицированные тепличные культуры, солнечная энергия, чрезмерно переработанная питательная «еда» и упрямый оптимизм всего вида — вот что помогало нам держаться.