Чтение онлайн

Хазары сдались как-то слишком легко и неинтересно. Да и пощадила я их, не стала бить. Настроение с самого утра какое-то радужное получилось. Вроде бы и в стан хазарский уже прискакали, и воины их на моих дружинников зыркают, а азарт боевой не просыпается как-то. Мечтательность какая-то во мне проснулась. Как вспомню Мстиславушку, глазки его синие заплаканные, губки распахнутые да попку алую от шлепков моих, что-то такое глубоко в душе поднимается нежное, тёплое. Ох как он губки-то свои розовые распахивал, как спинку выгибал. И как ещё никто не разглядел за бантиками да нарядами английскими это чудо неземное. Разглядит ведь кто-нибудь обязательно. Девка какая-нибудь шустрая попадётся, схватит, да в уголке прижмёт, а он только глазками своими необъятными хлопать будет. Или ещё хуже, кузнец сообразит, что Мстиславушка на него любуется, и сцапает моё чудо гибкое.

М-да, это я неподумавши его там одного оставила. А как с ним к хазарам ехать? Да, задачка!

А вообще, что я кочевряжусь? Папенька ждёт, что я жениха найду, Сила Григорьевич мне леса да озеро свои рекламирует, а Мстиславушка… ой, да там вообще думать не о чем! Свадьбу надо играть! Чтоб по-людски! И чтоб Мстиславушка каждый день меня в горенке ждал.

Задумалась опять, размечталась. Мужики надо мной смеются:

— Что, Варвара Фёдоровна, молодец царевич оказался? Да видно, удалый молодец!

Мстислав:

Проснулся я рано утречком, прямо с солнышком, только настроя светлого в мою душу не пришло. Сияет мне в окошко солнце ясное, лучиками играет, а у меня перед глазами вечер поздний, и у окна царевна стоит. Сморгнул непрошенную слезу и пошел себя в порядок приводить за все два вечера пропущенных. Отвлекся от горестей своих в уходе за внешним обликом. Но ведь нельзя же бесконечное число раз тело кремом мазать и отварами с отдушкой протирать? Пяточки размягчил, ноготочки отполировал, губки жесткой тряпочкой растер и жиром барсучьим смазал. Сел на кроватку попечалиться, да так и подпрыгнул — больно сидеть-то еще. Горести мои физические снова про обиды душевные напомнили, и тут..

Мальчишки по двору расшумелись, раскричались, носятся, как утки при виде лисы, не поймешь, что у них там за беда такая. Сердечко от надежды слабой забилось с такой силой, какой от него не ожидал даже. Выбежал во двор, чуть c батюшкой лбами не столкнулись у дверей, а за ним матушка бежит, торопится, кокошник поправляет.

И тут услышал я, чего мальчишки-то кричат: "Дружина возвращается! Царевнина дружина возвращается!". Ох, внутри меня все заметалось-перемешалось, как себя вести и не знаю просто. На лице оскорбленную невинность изобразить? Скорбь-печаль? Радость искреннюю? Что же меня не тем наукам-то обучали? Как девице-царевне себя, красивого, преподнести так, чтобы уже больше не бросала меня на кровати одного в болезном состоянии и любовном томлении?

И тут в воротах она, первой самой, краса моя ненаглядная. Глаза сверкают, шлем на голове блестит, из под него косы золотые, длинные. Так бы глаз от лица и не отводил, потому что ниже на царевне моей одежда мужская, грязная вся и пыльная.

Соскакивает она с коня, ловко так, шлем с головы снимает и батюшке моему кланяется, на меня не глядя совсем:

— Долго я думу думала, царь Сила Григорьевич, да только видимо нет мне другого пути. Прими меня царь дочерью своей, да разреши идти с сыном твоим Мстиславом к алтарю под венец.

Тишина во дворе наступила, слышно, как мухи жужжат… Батюшка рот приоткрыл приветственные слова сказать, да так и застыл. Матушка явно голосить начинать раздумывает, только побаивается. А я уже точно определился, что на лице своем изображать буду. Вот именно то, что в душе сейчас и происходило — возмущение размеров с башню, с гору, с… Огромных размеров возмущение! Меня, выходит, спросить совсем без надобности оказалось? Нет, я вообще согласный жениться, но это не значит, что меня можно вот так вообще и не спрашивать! Да и кто знает-то, что я согласный, я же не говорил никому. А тут что получается?!

А царевна продолжает деятельность бурную развивать:

— Батюшке я весточку послала, но он для скорой дороги стар уже. Только к утру приедет. Тогда можно и свадьбу играть.

Матушка моя голосить раздумала, глаза удивленно распахнула и дрожащим голосом переспросила:

— Уже завтра утром?

А Варвара Фёдоровна:

— Да, раньше папенька прибыть не сможет.

У матушки голосок еще больше задрожал:

— А праздник? А гости-то как же?

Тут батюшка мой, видимо, просчитал в голове, что больше желающих составить счастье мне семейное за забором не стоит и вряд ли в ближайшем будущем нам грозит наплыв невест. Поэтому решил, образно выражаясь, взять быка за рога, схватить за хвост устройство личной жизни чада своего единственного, пока имеющаяся в наличии невеста не передумала:

— А и правда, чего тянуть-то, если уж решили все? А гостям сей же час пошлём гонцов, пусть поторапливаются.

Матушка моя тут тоже быстро сориентировалась и в панику организационную впала:

— Пир готовить надобно! Наряд праздничный кроить! Ох, не успеем до утра-то…

И давай девок гонять. А я быстро в комнатку свою задом попятился, чтобы под шумок исчезнуть с глаз их подальше и погрузится в глубокую топь обиды на полное безразличие к моим чувствам и желаниям. От матушки с батюшкой я ничего подобного не ожидал — хоть бы спросили, люба ли мне эта царевна?! И тут нечаянно угораздило меня на девку задом налететь. Она вскрикнула, матушка меня заметила, сигнал подала. Сцапали меня под белы рученьки с двух сторон и к портняжкам нашим потащили, мерки снимать и наряд свадебный шить-кроить.

А батюшка царевну в залу повел, не иначе, как снова поить вином будет, чтобы не одумалась раньше времени.

Стою я, губки надувши, что весь такой неспрошенный, только дела никому до моих губок нету, притащили мои наряды имеющиеся, то в одно меня чуть ли не силой запихнут, то в другое. До утра же точно сшить ничего нового не успеют, это и ёжикам лесным понятно. Так что крутят меня и вертят, как куклу деревянную, бездушную:

— Туточки мы вот так, туточки мы вот эдак, а тут вышивку, а тут пуговку, а тут бантик присандалим…

А я ж не кукла, не полено какое, и у меня душа болит от обращения подобного! Чуть слёзы из глаз не льются, а маменька вместо того, чтобы чадушко свое пожалеть, за пироги переживать принялась.

— Тесто же надо в квашни залить! — и выбежала девкам задание новое дать.

Тут мне совсем горемычно стало: попользовали и бросили, женят, желания не спросив, так еще матушка родная кинула в последний холостой день и на тесто сменяла! И решил я им скандал на пиру свадебном устроить такой, чтобы все запомнили. Так что далее я не обиды в себе лелеял, а злобу накапливал, чтобы на завтра храбрости хватило.

Ночь всю спать не хотел, а, как медведь ярмарочный в клетке, по горнице своей метался. Правда, сморился все же, поспал маленько, но с рассветом уже был готов к битве за права человеческие, нагло попранные.

Вот вхожу я, после молебна утреннего, весь такой нарядный и воинственный в залу пиршественную. Расстаралась матушка моя, столы от яств ломятся, и с нарядами успела всё продумать и себе, и батюшке. Невеста моя уже сидит за столом отдельным, пустым, как положено. За спиной у нее ясельничий стоит, молодой да пригожий, из её дружины славной, от злых чар охраняет. Вот я к ней усаживаюсь рядышком и готовлюсь скандал учинять. А царевна мне тихо так на ушко, с придыханием интимным: