Чтение онлайн

– Да что вы, ничего страшного! С вашей стороны было очень любезно отнести за меня детскую кроватку наверх. Такая прелестная кроватка, Джеймс! Никак не могу поверить, что через каких-то пару недель у нас будет дочка!

Я глотаю вставший в горле комок. Ненавижу говорить подобные вещи, искушая судьбу. А вдруг что-то пойдет не так? Памятуя о прошлом, я смогу вздохнуть с облегчением только тогда, когда действительно прижму к груди свою здоровенькую новорожденную девочку.

– Вы можете переходить свой срок, – говорит Зои с таким видом, словно она – эксперт в подобного рода делах. – Это ведь должно произойти в пределах месяца, не так ли? Вас стимулируют, если не родите в срок сорок две недели.

– Вы правы, – отвечаю я.

– Для младенцев, которых вынашивают слишком долго, велик риск смертности в предродовой и послеродовой периоды. Кроме того, существует опасность различных осложнений, в том числе таких, как плацентарная недостаточность и гипертензия.

– Моя акушерка хорошо обо мне заботится, – уверяю я няню, впечатленная ее познаниями о позднем сроке беременности. И все же не могу не задаться вопросом, откуда же ей так много известно.

К уик-энду я немного свыкаюсь с присутствием Зои. Очень вовремя, потому что уже с понедельника в доме останемся только я, она и мальчики. Джеймс предложил провести день вне дома, на отдыхе, и на ум тут же пришло одно из мероприятий корпоративного тимбилдинга, где нам пришлось бы вместе строить плот или сооружать мост из палочек для леденцов, достаточно крепкий, чтобы выдержать вес человека. Я знаю, Джеймс делает это для того, чтобы уехать со спокойной душой. Хочет напоследок проверить, не оставляет ли меня няне-психичке.

– Но на улице льет как из ведра, – замечаю я.

В постели тепло и уютно, и, хотя мы еще не раздвинули шторы, я отчетливо слышу, как дождь барабанит по крыше, машинам и уже сырой земле.

– Да что ты, дождь совсем слабый.

Джеймс переворачивается и пытается бросить руку мне на живот. Я легонько его отталкиваю. Как же все это некомфортно! Или, признаюсь я себе, некомфортно осознание того, что мы не можем закончить то, что начали, и уж определенно не доставляет комфорта то, что он так скоро уезжает. Я прижимаюсь к изгибу его плеча. От Джеймса пахнет сном и дезодорантом, и этот родной запах просто убивает меня, внутри все холодеет при мысли о том, что мы будем вдали друг от друга так долго.

– Это был приятный сюрприз – проснувшись, обнаружить тебя здесь, – бормочет он.

Джеймс имеет в виду, что я осторожно прокралась в спальню и скользнула в постель рядом с ним в четыре утра. Я не спала с трех. В голове так и метались мысли обо всем, что нам предстоит.

– Нам обязательно нужно куда-то сегодня идти? На улице так холодно и ненастно. – Мне просто хочется навсегда остаться здесь, с Джеймсом, уютно устроившимся сбоку. Сейчас, закутанная в толстую зимнюю пижаму и махровый халат, чтобы не продуло при температуре за окном ниже нуля, я чувствую себя огромнее, чем когда бы то ни было. Джеймс вечно подсмеивается надо мной. То я жалуюсь, что мне слишком жарко, а уже через минуту принимаюсь стонать, как холодно.

Джеймс понижает голос, даже несмотря на то что Зои никак не может нас услышать.

– Думаю, нам стоит куда-нибудь выбраться всем вместе. Так у меня будет окончательная возможность убедиться перед отъездом, что на нее можно положиться. Я делаю это, чтобы ты перестала волноваться.

– И что мы станем делать, если не убедимся? – спрашиваю я. Джеймс не отвечает, но я почти слышу его мысли о том, что мне придется бросить работу. – Слушай, давай начистоту. Ты знаешь, почему я на самом деле пришла сюда так рано?

С уст Джеймса срывается низкий, звучный смех:

– Чтобы заразить меня своей бессонницей?

– Я слышала шум, доносившийся с верхнего этажа. – Теперь настала моя очередь шептать.

– Это потому, что там, наверху, живет наша няня, Клод.

– Она шумела везде, по всему дому. Мне ли не знать! Комната для гостей – прямо под ее спальней на чердаке.

– Наверное, она ходила в туалет. Или ей захотелось есть. А может быть, она все еще чувствует себя не в своей тарелке, переехав к новой семье, и тоже не могла уснуть.

– Нет. Это было связано с чем-то другим.

– Ты так в этом уверена, правда? – Джеймс перекатывается по кровати и устраивается на боку, опершись на локоть.

– Я не слышала шум воды в туалете. Ты знаешь, как громко гудят старые трубы. Если бы ей захотелось есть, она спустилась бы вниз, но она этого не сделала. Я знаю каждый звук в этом доме. И ее, разумеется, ничуть не выбивает из колеи проживание здесь. Ничего подобного. Она ведь попросила разрешения оставаться здесь на уик-энды, не так ли? – Я уже жалею, что согласилась на это. Ведь так мечтала проводить пару выходных дней наедине с детьми!

– Ты, конечно, права. – Джеймс пытается схватить меня. – Она, несомненно, психически ненормальная, страдающая бессонницей убийца, которая собирается покончить со всеми нами среди ночи.

– Джеймс, перестань. – Я откатываюсь от него, и мои ноги соскальзывают на пол. Мне удается поднять оставшуюся часть тела прежде, чем он успевает предпринять новую попытку меня схватить. У меня вдруг пропадает настроение обниматься.

Я раздвигаю занавески, и из моей груди вырывается стон. Погода действительно не располагает к прогулкам на свежем воздухе. Прямые стрелы дождя обрушиваются из низкого, зеленовато-серого неба, которое, кажется, сливается с плоскими крышами, как на смазанной картине. Я окидываю взглядом нашу улицу. Несмотря на погоду, люди по-прежнему спешат по своим обычным для субботнего утра делам. Мистер Форд, старик, который живет напротив, бредет по дорожке перед домом с Недом, своим терьером, на длинном поводке. Сосед как-то рассказывал мне, что родился в этом доме, что все в его жизни происходило здесь – смерти, женитьбы, разводы, ссоры, романтические истории, смех и слезы. Говоря об этом, он грустно глядел себе под ноги.

– Когда-то этот дом был полон людей, моя дорогая Клаудия. – Мистер Форд счел нужным представиться, как только я переехала сюда с Джеймсом. – Здесь всегда было так оживленно, звонко, дом был наполнен шумом и болтовней – тут частенько пиликали на скрипке или колотили по пианино так, что оно было на волосок от смерти! – Старик разразился беззубым смехом, и я заметила, как в его глазах заблестели слезы. Он шмыгнул носом, безнадежно смахивая их. – Теперь тут остались только мы с Недом.

И я представила, как мистер Форд громко шаркает ногами по этому дому викторианской эпохи с шестью спальнями, коричневыми перилами, скрипучими дверями и кухней в стиле 1950-х годов, в которой он готовит в микроволновке пищу на одного.

– Здесь все пусто, – посетовал мистер Форд, стукнув себя по сердцу, и я совершенно точно уловила, что он имел в виду.

Джеймс уже рядом со мной, тоже оглядывает улицу.

– Ах ты, любительница пошпионить за соседями! – с нежностью произносит он. Его руки обвиваются вокруг меня, стискивая мою грудь, будто тесное платье в стиле ампир, с завышенной талией. Я не могу дышать, так что приходится немного отстраниться от Джеймса.

– Бедный малый, он совсем один! – сочувствую я, глядя, как мистер Форд медленно движется вдоль улицы. Его голову защищает яркая непромокаемая рыбацкая кепка, и из-за нее кажется, будто сутулая фигура старика расплывается в желтое пятно.

– Он в полном порядке. Просто вышел на улицу, чтобы забрать свою газету, а заодно и немного прогуляться с Недом. Обычный распорядок дня в его возрасте.

– Наверное, – отвечаю я, поворачиваясь и целуя Джеймса. Приникая к его рту в глубоком поцелуе, я чувствую себя необыкновенно счастливой и благодарной за то, что являюсь частью этой семьи.

Спустя два часа я стою лицом к лицу с акулой-молот. Не могу не поразиться и даже немного не испугаться двух существ с глазами-бусинками, этих опасных созданий, которые подплывают близко к стеклу, заставляя Оскара и Ноа затаить дыхание от нелепости их морд и близости угрозы. Акулы безобразны, но все же красивы – и совершенно не понимают, что находятся в центре Бирмингема. Они кажутся весьма довольными жизнью, несмотря на то что оказались так далеко от родных просторов.

– А они могут нас видеть? – спрашивает Оскар, запихивая два пальца в крохотную коробочку с изюмом.

– Я не знаю. А ты как думаешь? – Зои приседает на корточки рядом с близнецами, переводя взгляд с детей на акул. Потом немного подается назад, когда одно из чудовищ приближается к стеклу на огромной скорости и в последнюю секунду резко сворачивает.

– Ну да, могут, и они думают, что это мы – в зоопарке, – интуитивно выдает Ноа.

Моя рука соскальзывает в ладонь Джеймса, а наш сын хихикает при мысли о том, что все мы живем в неволе зоопарка.

– Но что, если они вырвутся? – спрашивает Оскар.

– Тогда мы сбежим! – с глупым лицом отвечает Зои.

– Но почему? – недоумевает Ноа, сминая пустую коробочку от изюма. – Они ведь не смогут погнаться за нами. У них нет ног. А я мог бы им чем-нибудь помочь.

– Это очень любезно с твоей стороны, сынок, – хвалит Джеймс. – Хотите, я сфотографирую вас с акулами?

– Да! – хором вопят мальчики и тут же встают на фоне стекла, крепко прижимаясь друг к другу.

– Ну же, Зои, вы тоже встаньте к ним, – командует Джеймс. – Всего один снимок для семейного альбома.

– Для семейного альбома в Сети, на сервисе «Фликр», не так ли? – вставляю я.

Джеймс внимательно просмотрел множество старых фотографий, отобрал кое-что и выложил в Интернет, на фотохостинг, чтобы оставшаяся часть семьи могла видеть, как растут мальчики.

– О нет, я там совершенно не нужна, – смущенно отказывается Зои. Щеки няни розовеют, и она отходит на несколько шагов назад.

– Ну конечно же нужна, – заверяет Джеймс. – Идите сюда, встаньте между мальчиками.

– Нет, в самом деле, – упирается Зои. – Я не пойду.

Теперь лицо няни вспыхивает ярким румянцем, и я замечаю, что на ее коже выступает испарина.

– Не заставляй ее, Джеймс.

– Мне нужно в туалет, – бросает Зои и спешно удирает.

– Ради всего святого, речь шла лишь об одной дурацкой фотке! – оправдывается Джеймс, чувствуя себя немного неловко из-за того, что заставил няню так волноваться. Он делает еще пару снимков Оскара и Ноа.

– Не будь слишком резким, – говорю я. Мне почему-то хочется защитить няню, хотя вела она себя довольно странно.

– Теперь ты запела по-другому, так получается? – Джеймс выразительно глядит на меня, а потом начинает просматривать фотографии на экране камеры с Оскаром и Ноа, тянущими шею, чтобы видеть. Мальчики начинают подпрыгивать рядом с ним.

– Смотри, это мы! – взволнованно восклицает Ноа.

– Но никаких акул, – отмечает Оскар. Он прав. На синем расплывчатом фоне видна одна смазанная глыба, которую никак нельзя принять за молотоголовую акулу.

– Сними нас еще раз, папа, – требует Ноа, но возвращается Зои, и Джеймс утихомиривает сына.

– Что ж, – вступаю я, – давайте пойдем и найдем кальмара?

– Калярчика? – спрашивает Оскар так, словно имеет в виду какого-то школьного приятеля.

Я все еще думаю, о чем он говорит, а Зои уже все поняла.

– Ты хочешь сказать «кальмарчика»? – смеется няня. Теперь она, похоже, в прекрасном настроении.

– Ты можешь съесть его с майонезом, – советует Ноа, облизывая губы.

– Мальчики попробовали кальмаров в прошлом году, на отдыхе, – шепотом объясняю я Зои. – И сначала приняли их за кольца лука.

Я держусь за живот, пока мы пробираемся через застекленные стенды и огромные аквариумы. От мелькания самых разнообразных красок и воды сквозь стекло у меня начинает кружиться голова, и я вцепляюсь в руку Джеймса.

– С тобой все в порядке? – тихо спрашивает он, встревожившись.

Я киваю в ответ.

– О, ничего себе, только посмотрите!

Зои хватает близнецов за маленькие ручки и на полной скорости тащит их куда-то вниз по затемненному проходу. Я слышу, как дети задыхаются от потрясения, когда няня показывает на внушительных размеров стеклянный резервуар. Мы с Джеймсом семеним за ними и подходим как раз в тот момент, когда самый большой краб, которого мне когда-либо доводилось видеть, выбрасывает длинную тощую ногу в нашу сторону.

Оскар кричит и закрывает глаза ладошками.

– Ты как маленький, – укоряет Ноа. – Это всего лишь глупый старый краб!

Но, несмотря на браваду мальчика, я замечаю, как его покрытая ямочками рука крепче вцепляется в пальцы Зои. У няни короткие практичные ногти, на пальцах нет ни одного кольца.

– Неправда, – тянет Оскар и хватается за ногу Джеймса.

– Только посмотрите на его глаза, – в благоговейном страхе произносит Ноа. – Они сделаны из больших икринок?

Мы все смеемся, только Оскар хнычет:

– Он похож на ужасного паука!

Испуганный мальчик поворачивается спиной к большому аквариуму, буквально кишащему самыми невероятными рыбами и ракообразными.

Мы движемся дальше, и, когда проходим по туннелю с рыбами, порхающими над головой подобно птицам, с яркими, как драгоценности, кораллами и невиданными существами, мечущимися и порхающими со всех сторон, Оскар начинает плакать.

– Что случилось, солнышко? – спрашиваю я, изо всех сил пытаясь сесть на корточки, чтобы оказаться одного с ним роста. Джеймсу снова придется помогать мне встать.

Оскар зарывается лицом в пальто Джеймса, крутя твидовую шерсть между пальцами и оставляя на темной ткани следы соплей.

– Здесь везде тени, – икая, сквозь рыдания произносит Оскар. – Он отрывается от пальто и окидывает взглядом туннель. Это правда. Буйные краски и полоски тени струятся вокруг нас, словно мы действительно находимся на непознанных глубинах океана. Это красиво, но способно напугать впечатлительного ребенка четырех с половиной лет.

– Они не могут причинить тебе зла, – убеждаю я, а подскочившая к нам Зои предлагает бумажные носовые платки, утешения, объятия, словом, все, что только ни захочется маленькому Оскару. – Это просто причудливая подсветка заставляет нас видеть такие необычные краски. Это все – лишь отблески.

Оскар подскакивает от неожиданности, когда мимо проходит другая семья, и лица людей, отражаясь в стекле, кажутся большими и вытянутыми, как у вампиров.

– Не стоит волноваться, – продолжаю уверять я.

– Я боюсь, мамочка, – признается Оскар, отпуская пальто Джеймса и вцепляясь в мою руку. – Эти тени выглядят точно так же, как плохой человек в моей комнате прошлой ночью.

Я поднимаю взгляд на Джеймса в тот самый момент, когда глаза Оскара округляются, как блюдца. Не знаю, что нас так поразило – то, что Оскар назвал меня мамочкой, или донельзя взволновавшие слова мальчика о том, что кто-то был в его комнате прошлой ночью.

Ну вот, теперь они, вероятно, собираются меня уволить, решив, что я прокралась в спальню детей, чтобы глупо и бессмысленно напугать их. Они, несомненно, сочли меня чокнутой, потому что я чуть ли не с пеной у рта воспротивилась фотографироваться в напавшем на них приступе семейной ностальгии. Когда мы шли обратно к машине, я случайно услышала, как Клаудия говорила о шуме, доносившемся из моей спальни ночью. Джеймс резким шепотом ответил жене, что она – глупая, страдает паранойей, да и гормоны у нее разгулялись.

«Конечно, так и есть», – тянет сказать меня, пока мы молча едем домой.

Сидя между мной и Джеймсом, Оскар и Ноа дремлют в коконах своих автокресел. Но к тому моменту, как мы вытаскиваем близнецов из машины и берем на руки, склоняясь под тяжестью их тел, обряженных в толстые пальто и шарфы, мальчики просыпаются. Они явно не в настроении, а Оскар еще и описался.

– Я разберусь с этим, – говорю я, когда Клаудия морщится при мысли о том, что придется иметь дело с маленькой катастрофой ее сына.

Она выглядит изможденной. Держу пари, Клаудия уверена, что это я виновата в том, что мальчик сидел в своей собственной луже, в том, что чехол его автокресла теперь придется стирать, и в том, что брат подло смеется над беднягой, снова дразня его маленьким. Она наверняка считает, что именно я пряталась вчера в комнате детей подобно мрачному подводному существу, напугав мальчика до того, что он описался во сне, и став причиной его кошмаров.

– Не вопрос, – говорю я, когда она спрашивает меня, уверена ли я. Это в каком-то смысле помогает вытеснить из сознания проблеск угрызений совести.

– Тогда я приготовлю макароны с сыром, – с облегчением произносит Клаудия.

Она вразвалочку идет на кухню, пока Джеймс вешает пальто и сваливает ботинки на стоящую на крыльце стойку для обуви. Он ловит мой взгляд, пока я веду мальчиков, теперь уже хнычущих на пару, наверх. Я замечаю подергивание тонкой серой кожи под его глазом.

Спустя полчаса мы с мальчиками спускаемся вниз в более благодушном настроении. Ванна согрела и разбудила детей, а чистые пижамы, любимые «мультяшные» тапки и аппетитный запах макарон с сыром заставили их стремглав бежать к столу.

– Как раз вовремя, – говорит Клаудия, черпая ложкой густую пасту и раскладывая солидные порции на пять тарелок.

Стол уже накрыт – яблочный сок в кувшине, открытая бутылка белого вина, стаканы, ножи и вилки, между которыми лежит по салфетке из клетчатой бумажной ткани.

– Мне не нужно, – предупреждаю я прямо перед тем, как Клаудия готовится поставить последнюю тарелку. Она останавливается, глядя на меня. – Я… сегодня вечером я хотела бы прогуляться. Если вы, конечно, не против.

Я вежливо склоняю голову. Надо же, приняла решение в последний момент! Это безумно и опасно, понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Чувствую, как зарделись мои щеки.

– Вы не поужинаете перед тем, как уйти? – любезно спрашивает Клаудия. – Тут на всех хватит.

Она взмахивает сервировочной ложкой, и комок макарон шлепается обратно в миску.

– Перехвачу что-нибудь по дороге, – отвечаю я. Это – ложь. Мне совершенно не хочется есть – в доме или за его пределами.

– Нет проблем, – бросает Клаудия.

Не могу не заметить легкую нотку облегчения в ее голосе. Теперь они могут поужинать без меня, своей семьей, вчетвером, так, как обычно делали это до того, как я появилась в доме.

– Передай мальчикам, Джеймс, – продолжает хлопотать Клаудия, и ее муж молча ставит еду перед детьми.

Вместе они смотрят мне вслед. Сходив наверх за своими пальто и сумкой, я громко и нарочито весело прощаюсь. Парадная дверь закрывается за мной прежде, чем до меня долетает их ответ.

Паб забит битком, но я уверена, что ее здесь еще нет. Ни один из моих нервов не жжет и не ноет так, словно они ободраны догола, и мои зрачки не расширяются до размера блюдец при виде ее. Волоски на задней части шеи не покалывают в предвкушении, и я не могу уловить мускусные нотки ее тяжелых духов.

– Джин с тоником, пожалуйста, – обращаюсь я к парню за барной стойкой, наконец-то протиснувшись сквозь толпу.

У бармена длинные растрепанные волосы, на нем красуется футболка с надписью «Боже, храни королеву!». Он поворачивается, чтобы взять с полки стакан. Обычно я не пью джин, но сегодня такое чувство, что следует заказать именно его. Почему-то это кажется уместным. Бармен ставит мой напиток на подставку из белой бумаги, и я протягиваю ему деньги.

Оборачиваюсь, потягивая горький шипучий джин с тоником, и ищу пустой стол. Нам нужен укромный уголок для двоих, скрытая от посторонних, огороженная часть зала, где никто нас не увидит. Я не хочу, чтобы кто-то нас разглядывал. Но моим глазам предстает лишь паб, полный народу, – по большей части мужчин, которые спешат громко рассказать друг другу уморительные истории перед тем, как придется отправиться домой к своим семьям. Болтаются здесь и несколько компаний женщин на невозможно высоких каблуках и в платьях, больше напоминающих топы. Я протискиваюсь мимо группы людей в деловых костюмах и встаю на цыпочки, пытаясь приметить пустой стол. Увы, все занято. Определенно место для встречи было выбрано неудачно.

Я написала эсэмэску наобум, под влиянием порыва, и все же провела всю прошлую ночь, думая об этом, ходя из угла в угол, не в силах уснуть от волнения. «Я хочу тебя видеть. В 8 вечера в «Старом быке» на углу церкви и Брент-Роуд. Целую».

Я получила ответ, лишь когда мы вышли из океанариума, щурясь на низком зимнем солнце, которое наконец-то выглянуло после утреннего дождя. Мир вдруг стал зеркально чистым, новым, опасным – он представлялся отражением всего, что я пыталась игнорировать. Отражением чувств, которые я не могла скрывать вечно.

Она согласилась встретиться со мной. Мне пришел самый короткий из ответов: «OK», причем без обычного «Целую», в конце. Одно это тут же заставило меня впасть в панику, всерьез встревожившись за нее.

Около двери освободилось немного места, так что я иду и встаю там, надеясь заметить ее, если она придет. У меня едва остается пространство, чтобы дышать. Со всех сторон толпятся люди и, выбираясь наружу, чтобы покурить или сходить в туалет, толкают и пихают меня.

Как всегда, первыми я замечаю ее волосы. Возникает ощущение, будто паб воспламенился и мы все горим.

Качаю головой. Я просто смешна.

– Сесилия! – чересчур громко окликаю я. Вскидываю руку над головой и машу как безумная. Ну вот, теперь все смотрят на меня. Спешу опустить руку, стоит только Сесилии меня увидеть, и чувствую, как ярко вспыхивают щеки.

Я смотрю, как она направляется ко мне, с легкостью пробираясь сквозь толпу. Мир начинает медленно кружиться перед глазами, словно за ней тянется вся наша история.

– Хэзер, – произносит она.

Ее голос, тихий и такой сладостный, будто она выпила сироп, застает меня врасплох, даже несмотря на то что последний раз я слышала его не так давно. Она приподнимает свой почти полный бокал, приветствуя меня, и я принимаюсь гадать, сколько же она находится здесь и как я могла ее не заметить.

В этот щекотливый момент ни одна из нас не знает, как реагировать, стоит ли притянуть другую ближе и чмокнуть в щечку. И тут кто-то резко толкает меня, прерывая наше нерешительное молчание, и я обливаю руку джином. Теперь напиток сочится по моему локтю. Сердито зыркаю на наглеца, и в следующую секунду Сесилия уже вытирает мою руку платком. Нервно смеюсь. Это так не похоже на Сесилию!

– Я рада, что ты пришла, – говорю я ей. Слова получаются невнятными, спотыкаются, сливаясь друг с другом, и она наверняка думает, что я напилась.

– Мне показалось, ты хотела увидеться… срочно, – отвечает Сесилия. – Я думала, что-то случилось.

Ума не приложу, как ей удалось понять это по простому короткому сообщению, но между нами существует некая незримая связь. Я вдруг вспоминаю о близнецах и о том, что они, кажется, умеют читать мысли друг друга. С тех пор как я работаю у Клаудии, мне уже несколько раз доводилось убедиться в этом, словно их связывает нечто большее, чем просто общее жизненное пространство во чреве матери.

О боже, Клаудия…

В животе все скручивается и завязывается в крепкий узел, словно меня поразила внезапная болезнь. Я не хочу думать о Клаудии прямо сейчас, и все же я – здесь, пытаясь заглушить угрызения совести по поводу того, что собираюсь разбить семью Морган-Браун на миллион мелких осколков. Не вопрос, сделаю ли я это. Это вопрос, когда я это сделаю.

– Я искала свободный столик, но тут все занято.

Мне кажется неправильным разговаривать стоя. Когда дело касается Сесилии – мне ли этого не знать! – все должно быть идеально. Даже при том, что материалы для вещей своего собственного бренда из серии «просто подними с пола и носи» Сесилия отыскивает в винтажных магазинах, ее имидж тщательно проработан. У нее все безупречно, вплоть до не сочетающихся между собой оттенков лака, разных на каждом ногте, и рыжих колыхающихся прядей, которые, казалось бы, не расчесывали с неделю, а на самом деле тщательно укладывали спутанными клоками полчаса или даже дольше.

– Мои ноги убивают меня, – замечает она, и я бросаю взгляд вниз. Нелепо массивные серо-желтые туфли на платформе все еще не позволяют ей дотянуться до моего роста.

– Бедняга, – сочувствую я, хотя, сказать по правде, на самом деле так не думаю. Она меня раздражает.

Вконец растерявшись, я снова встаю на цыпочки и наконец-то вижу опустевший стол, беспорядочно заставленный пустыми стаканами.

– Быстро, – командую я прямо в ухо Сесилии. От нее пахнет корицей. – Там освободился столик.

Мне совершенно не стыдно за то, что я бросаюсь к вожделенному уголку через весь паб и плюхаюсь на один из стоящих у стола трех стульев в тот самый момент, когда какая-то пара уже собирается садиться. Мне сразу бросается в глаза, что женщина из пары беременна. Я отвожу взгляд, притворяясь, будто этого не вижу.

– Браво, – оценивает мой маневр Сесилия. На ней колготки цвета фуксии и короткая юбка, сшитая из разноцветных лоскутов. Сесилия садится, расправляя эту пеструю юбку и отставляя подальше от меня чопорно сжатые ноги.

Не знаю, с чего начать, так что просто потягиваю свой джин. Мне жаль, что я не заказала двойную порцию спиртного. Или тройную. А лучше – целую бутылку. Цистерну.

– Как твоя работа? – спрашиваю я, и Сесилия тут же подставляет мне свою голову, убирая назад волосы. – О, вау! – восхищаюсь я. – Они просто потрясающие.

– Это – Диана. Богиня плодородия и деторождения.

Я чувствую, как застрявший глубоко в горле комок начинает пульсировать. Она надела их, чтобы дать мне понять? Я наклоняюсь к серьгам, пытаясь хорошенько рассмотреть их. Это помогает немного отвлечься.

– Она – наполовину дерево, – глупо замечаю я.

– Я превратила ее ноги в дуб. Диана ведь была еще и охотницей. Она явно из числа моих героинь, – объясняет Сесилия, медленно расплываясь в улыбке поверх бокала и делая глоток.

Я уже это слышала. Она говорила мне об этом миллион раз. Я вдруг чувствую себя неполноценной, абсолютно ни на что не годной. Сесилия очень талантлива. Я распрямляю лодыжку и ударяю ее по ноге своим ботинком.

– Прости.

– Как твоя новая работа?

Не могу поверить, что она спросила. Морщу нос, приоткрываю рот, но слова упорно не идут с языка. Что, по ее мнению, я должна ответить?

– Мы говорили о твоей работе, – напоминаю я.

Похоже, Сесилия счастлива сменить тему и вернуться к своим украшениям. В этом она вся, это так типично для ее обычной жизни.

– Сегодня я получила новый заказ.

Я киваю:

– Это хорошо.

Представляю себе клиента, выбирающего из этих ее экстравагантных, причудливых штук. Один раз она разработала дизайн скандальной коллекции украшений, которую назвала «Изнасилование». Сесилия даже попала на полосы парочки воскресных газет. На следующий же день появилось множество жалоб на фотографии, сопровождавшие рекламу коллекции. Да и какой реакции Сесилия могла ожидать? Модель на снимках была полуголой, ее задрапировали тем, что выглядело как использованные презервативы, перепачкали кровью да вдобавок заковали в наручники. Над ней угрожающе нависал тоже наполовину раздетый мужчина, а вокруг, прямо в этом кавардаке, сверкали украшения. Сесилию обвинили в попытке приукрасить преступления на сексуальной почве, сделав их элементом гламура. Не могу сказать, что украшения были какими-то особенно красивыми и пригодными для носки, но эта нашумевшая история привлекла к ней внимание, позволив раскрутиться в качестве дизайнера. В результате пара лондонских универмагов регулярно заказывает Сесилии коллекции, хотя то, что она им сейчас поставляет, не так эпатирует, как фаллические ожерелья со съемными частями женских тел. То была Сесилия на наркотиках или чем-то в этом роде.

– Понятно. А как вообще жизнь? – неуверенно, запинаясь, спрашиваю я, просто чтобы отсрочить неизбежное.

– Да ничего, как я уже сказала, все в порядке, – отвечает она и, глядя на меня поверх бокала, делает еще один глоток.

– Сесилия… – Я тянусь к ней, пытаясь коснуться, но она останавливает меня взглядом.

– Не надо, – нараспев произносит Сесилия и склоняет голову набок. – Кстати, почему ты хотела меня видеть?

Она залпом допивает свой бокал. Верный признак того, что разозлилась. Верный признак того, что я поступила правильно, съехав с квартиры.

Ну, вот и все. Это настоящая точка. Обратного пути нет. Мне лучше покончить с этим.

– Я подумала, что ты должна это знать, после всего… – «после всех твоих надежд, твоих планов, твоих жгучих желаний», – что я не беременна.

Она долго, пристально смотрит на меня, а потом поднимается и уходит.

Лоррейн оставила Адама на работе. В то время как расследование убийства Фрайт поглощало большую часть их времени, у Адама, как он сказал, были и другие дела, с которыми следовало разобраться. Пока он объяснял, Лоррейн стояла, обматывая шею шарфом и натягивая кожаные перчатки. Потом перебросила сумку через плечо. Лоррейн так надеялась, что Адам вернется домой вместе с ней…

– Прости, – произнес он, выглянув из-за груды документов.

Лоррейн вышла из его служебного кабинета, ощущая себя опустошенной, немного обездоленной и грустной. Впервые за долгие годы она чувствовала себя так из-за Адама. В сущности, она чувствовала себя так с тех самых пор, как он сделал свое важное признание.