Чтение онлайн

– Это сущее безумие, – засмеялась я.

Джеймс тоже залился смехом. Фактически он смеялся уже через несколько дней после того, как узнал о кончине Элизабет, и я никак не могла этого понять. Но сейчас, зная его достаточно хорошо, я осознаю, что это был его способ справляться с горем. Человек может выдержать серьезное нервное напряжение, но потом его разум обязательно отвлечется, направит свою работу в другую сторону, максимально приближенную к нормальному состоянию. Это самосохранение, и я, в определенной степени, делала то же самое. Мы оба восстанавливались после тяжелых потерь, оба безнадежно запутались и все же пытались в высшей степени рассудительно, по-взрослому, преодолеть свои невзгоды.

– Безумие, да. Но я полюбил тебя, Клаудия. Я хочу жениться на тебе. Я хочу, чтобы ты стала матерью Оскара и Ноа.

А я слышала только эти слова: «Я хочу, чтобы ты стала матерью». Так он оказался необычайно близок к тому, чтобы сделать предложение. И я вышла замуж так же естественно, как готовила ужин или заботилась о мальчиках, так и не получив больше конкретно сформулированного предложения руки и сердца.

Сколько раз я пыталась стать чьей-то матерью? И сколько раз я терпела неудачу?..

И вдруг я вмиг перестала быть неудачницей. Я игнорировала вопли сомнения в моей голове и подчеркнуто не замечала осторожные предостережения родных и друзей, когда они вскидывали брови и принимались уверять, что время для наших отношений с Джеймсом выбрано неверно. «Он только что потерял жену, Клаудия… Неужели ты действительно хочешь растить чужих детей? Деньги притекли к нему от умершей жены…» Я и понятия не имела о размере наследства, которое Элизабет оставила Джеймсу, как и о состоянии ее семьи, и, в сущности, у меня еще оставались сомнения по поводу личных дел моего избранника. Но я старалась не придавать значения всем этим пересудам и предупреждениям, сыпавшимся на меня одно за другим из уст благодетелей человечества, которых не устраивало мое недавно обретенное счастье.

Для нас все было просто. Он страдал. Я страдала. А вместе мы начали приходить в себя. У меня ни разу не возникало и мысли о том, что Джеймс лишь использует меня в качестве заменителя матери для своих детей или рассматривает как находящуюся под рукой няню и домработницу с проживанием, призванную исправить его поломанную жизнь. А если бы подобная мысль и пришла мне в голову, я тут же прогнала бы ее прочь. Я любила Джеймса, любила его сыновей. Я хотела быть их матерью. Я хотела быть женой Джеймса. Он пообещал, что у меня будет свой собственный ребенок, и я поверила, что он даст мне это счастье. На первых порах я не осмеливалась упоминать обо всех своих выкидышах и рождении мертвых детей. Я хотела, чтобы это было частью моего прошлого, но не будущего. Я пришла к выводу, что это была вина Мартина, не имеющая ни малейшего отношения к моему организму. Даже когда врачи говорили мне о том, что сомневаются в моей способности когда-либо стать матерью, я отказывалась прощаться с надеждой.

– Черт, да как же меня это достало! – вырывается у меня в тот самый момент, когда Зои возвращается домой. Она напевает что-то себе под нос.

– Неужели я слышала, как кто-то ругается? – весело произносит она, засунув голову в дверь гостиной.

Она застает меня сосредоточенно посасывающей уколотый иголкой палец.

– Я совершенно ни на что не гожусь, – говорю я, мимоходом вскидывая голову, глядя на няню и помахивая блузкой.

– Мне очень жаль, я хотела сделать это для вас. – Зои немного краснеет и входит в комнату, мягко забирая у меня одежду. Крошечная пуговица болтается на спутанном хлопке. Зои не знает, по поводу чего я выругалась, – блузки или уколотого пальца. А ругалась я на самом деле из-за своей глупости – перед тем, как рассказывать полиции о Зои, следовало поговорить с ней лично.

Няня усаживается рядом со мной.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она.

Я пристально смотрю на ее лицо. И не вижу ничего, что выдало бы мало-мальскую нечистоплотность, ничего, что подтвердило бы мои тревоги.

– Зои, подождите-ка. Мне нужно кое-что у вас спросить.

– О, конечно, – любезно отвечает она. – В чем дело?

В ее голосе сквозит еле заметное сомнение, но она явно не ожидает щекотливой темы, которую я собираюсь поднять.

– Зои, когда я искала книгу, наверху, на чердаке, я не могла не заметить кровь на одной из ваших кофт. – На мгновение замолкаю. Теперь она знает, что я была в ее комнате.

– А, вы об этом, – говорит няня, смущенно улыбаясь.

– Я не совала нос в ваши дела, уверяю вас, – спешу добавить я. – Просто мне показалось, что книга могла по-прежнему лежать в вашем гардеробе.

Я действительно когда-то хранила в том шкафу университетские записи и книги.

– Но я забыла, что до вашего переезда отнесла кое-что в подвал. Я заметила кофту и принялась гадать, не поранились ли вы, – продолжаю плести я. Увы, я не могу упоминать о фотографии или тесте на беременность.

– Да, я поранилась, – машинально отвечает Зои и хватается за плечо. – Упала с велосипеда. – Но со мной все в порядке, – добавляет она, вероятно, потому, что на моем лице отражается явное недоверие. – Я неслась к магазину, чтобы купить молоко, и тут тормоза вышли из строя. Не волнуйтесь, мальчики в это время были в школе. В конце концов кровотечение остановилось. Там была просто царапина, довольно широкая и неглубокая, но, пока я дошла до магазина, на кофте образовалось форменное безобразие.

Я во все глаза смотрю на нее. Объяснение звучит вполне правдоподобно, только вот меня удивляет то, что она ни разу не упомянула об этом случае.

– Я обязательно рассказала бы вам, но не хотела тревожить вас еще больше, – объясняет Зои, словно прочитав мои мысли. Она тянется ко мне и ободряюще похлопывает по руке. – А еще мне не хотелось, чтобы вы сочли меня неуклюжей идиоткой и плохим водителем.

Я могу понять ход ее мыслей.

– Хотите взглянуть на царапину? – Зои пытается расстегнуть молнию на своей кофте и вытащить руку из рукава.

– О нет, не стоит. Вы не должны этого делать. – Теперь я чувствую себя глупо. – Простите, что спросила.

– Клаудия, – произносит Зои и ненадолго замолкает, глядя мне в глаза, – Я сделала бы то же самое, если бы увидела кофту моей няни, перепачканную в крови.

Она смеется, вероятно, больше, чем это требуется, и начинает распарывать путаницу из ниток, которую я накрутила, пытаясь пришить пуговицу.

Решение съехаться с Сесилией два года назад далось мне непросто. Ни одна из нас не была к этому готова. Теперь, когда я покинула Сесилию, не могу избавиться от беспокойства за нее. Я чувствую ответственность за ее благополучие, и все же каждая здравая клеточка моего тела вопит на меня, призывая никогда не возвращаться, убеждая, что она – сущая погибель, что все то время, что мы с ней вместе, она обременяет меня тяжелыми и безумными мыслями, населяющими ее сознание.

Она вечно ведет борьбу со своим здоровьем – как физическим, так и психическим; главным образом психическим – и я сочувствую так сильно, как только могу. Но Сесилия не похожа на других женщин. Никто, кроме меня, не понимает ее, не принимает ее неоправданные страхи или беспокойные капризы, нападающие на нее в любое время дня и ночи. Именно я тащилась следом за ней по погруженной во тьму главной улице среди ночи, когда ей вздумалось отправиться на рождественский шопинг в июле. Именно я забирала ее из больницы и держала лед на ее стертых в кровь ногах, когда она прошла десять миль босиком, разыскивая ребенка, который не существовал. Никто, кроме меня, не знает, через что ей пришлось пройти; никто, кроме меня, не понимает ее потребности в определенной, особенной любви – любви, на которую способна только настоящая мать, как она сама однажды сказала.