Чтение онлайн

— Дичаю, Инна, дичаю. Бери на поруки…

Интересно, как они встретятся теперь? И что-то ему расскажет сегодня Олег Ваныч? При мысли о Лозневом в нем словно что-то оборвалось, и он на время перестал думать об Инне. Олег Иванович пугает его. Сцепил зубы и молчит. Одно спасение — работа. Но ею одной тоже не проживешь. Страшно смотреть на него. Бородища да глаза, провалившиеся, как у загнанного волка. Как-то он сегодня перенес встречу с Левой Вишневским?

Заставлял себя Виктор прийти к Лозневому попозже (хотел дать человеку хоть немного передохнуть с дороги), но явился почти сразу, как только смолк шум мотора вездехода.

Лозневой хлопотал у плиты. Он уже развел огонь и подогревал кастрюли, в которых тетя Паша принесла из столовой ужин.

— А я тебя поджидаю ужинать, — повернул к Виктору свою кудлатую голову Лозневой. — Чего стоишь?

Виктор все еще настороженно смотрел на Олега Ваныча, решая, а вдруг и впрямь Лозневому полегчало?

Через несколько минут они сидели за столом, и Лозневой чуть громче обычного сказал:

— Ну давай рассказывай, как дела, а потом я тебе доложу про Инну и всех институтских…

Ели обжигающую, пахучую молодую картошку с тушенкой. Была середина августа, а картошку только первый раз доставили в отряд. Привезли сразу много, и теперь ребята заставляли повара готовить ее и на завтрак, и на обед, и на ужин. Наслаждаясь едой, Олег Ваныч начал не спеша, словно припоминая что-то:

— Выглядит она отлично. Загорела как эфиопка. Из Сочи всего как неделю. — Вдруг, сощурив глаза, добавил: — Собиралась со мною ехать сюда, да я ей пообещал: завтра тебя туда провожу.

— Ну это ты брось…

— Точно, собиралась, — попытался улыбнуться Лозневой. — А ты думаешь, зачем она сюда за три тысячи километров? На Север наш посмотреть? Больно он нужен ей. Завтра же поедешь в Ивдель.

Лозневой говорил излишне бодро, и Виктор насторожился: Олегу Ванычу худо. Видно угадав мысли Виктора, Лозневой, смутившись, умолк, но тут же вскинул голову и сердито кольнул его взглядом: «Не до того мне сейчас».

Помолчали. Виктор, виновато улыбнувшись, сказал:

— Олег Иванович, но я действительно не могу ехать…

— Знаешь, Витя!

— Завтра не могу, — попытался оправдаться Виктор. — Я поеду, но потом…

— Потом не бывает! — прикрикнул Лозневой. — Понимаешь, не бывает. Бывает другое. Поэтому ничего никогда не откладывай.

Он почти до шепота понизил голос, и Виктору показалось, что какое-то певучее эхо покатилось по комнате. Такое перенапряжение слышалось в нем.

— Жизнь, брат, такая штука, что в ней ничто не проходит бесследно, в ней даже часа нельзя прожить сначала начерно, а потом набело. Как проживешь, так и будет. Ничего не откладывай, Витя. Я знаю людей, у которых целая жизнь проходила мимо, потому что они откладывали важные дела на потом.

— Я понимаю… — начал Виктор.

— Ничего ты не понимаешь, — прервал Лозневой. — Не понимаешь.

Виктор поджал губы и, отстранившись от стола, обиженно выпрямился. Но Лозневой не заметил его обиды и продолжал:

— Я тоже в тридцать лет был вот такой же храбрый. Все мне нипочем, впереди вечность. А перевалило за сорок, и оказалось, что большая половина жизни уже прошла. И прошла она не так, как мне хотелось, не так, как надо. А заметил я это только тогда, когда меня сама же жизнь по голове палкой огрела… Что тебе положено в двадцать — сделай в двадцать, что в тридцать — в тридцать, а что в сорок — то в сорок…

— Да это так, наверное, так, — раздумчиво отозвался Виктор. — Но надо знать, что ты есть и для чего ты… А я до сих пор решаю это уравнение…

Олег Иванович оторвал тяжелый взгляд от стола. Он перестал есть, отодвинул от себя тарелку с застывшей и, казалось, покрывшейся изморозью картошкой и смотрел куда-то через Виктора в угол комнаты.

— Это уравнение, Витя, решает каждый. И не думай, что его можно решить один раз на всю жизнь. Только Наполеон мог сказать в двадцать лет, что он обязательно будет великим не в военном деле — так в науке, не в науке — так в другом чем. И то, я думаю, что приписали ему это биографы задним числом. А вообще человек, мне кажется, все время должен задавать себе эти вопросы — кто он и что призван сделать. Если же человек угомонится, то делать ему на нашей грешной земле уже нечего.

Виктор удивленно поднял глаза. Лозневой ответил прямым взглядом.

— Хочешь спросить, а что же я сам? — Он надолго умолк, словно раздумывая, а стоит ли дальше продолжать разговор и не лучше ли оборвать его. — Если честно, то теперь не знаю, кто и что я. Вчера знал, а сегодня не ведаю. Думал одно, а вышло другое. Как когда-то мне говорила цыганка, нет у меня счастья.

Лозневой оборвал речь круто, словно рассердился на себя за слово о цыганке. Виктору показалось, что Олег Иванович вообще хочет прекратить этот разговор, и поспешно рванулся к нему:

— Счастье настолько личная штука, что о нем вообще, как, впрочем, и о любви, говорить нельзя.

— Не знаю, не знаю, — словно в забытьи проговорил Лозневой. — Может, ты и прав. Скорей всего отчасти. — Он вновь замолчал и опять отстраненно стал смотреть в полутемный угол комнаты, через Виктора, по, когда тот попытался заговорить, Лозневой предостерегающе оторвал от стола свою руку. — До сегодняшнего дня я думал так: оправдать человеческую жизнь могут три вещи: работа, семья и друзья. Вот три кита, на них я стоял. Есть у меня хорошая, интересная работа, есть семья, растут дети, моя плоть и кровь, есть настоящие друзья — значит, жизнь идет нормально, значит, она настоящая. С этой программой я и жил последние десять лет…

— Очень сомневаюсь, — возразил Виктор, — можно ли жизнь мерить вот так. Бог знает по чьей воле, но у многих она складывается по-другому. Одни работают не там, где бы хотели, у других нет детей, третьи или сами разлюбили, или их бросили… Четвертые — без настоящих друзей. Что же, прикажешь их жизни считать не настоящими? Так что киты твои трещат.

Виктор распрямился на своем стуле, он даже как-то приподнялся, порываясь не то встать, не то спросить у Лозневого о чем-то самом важном, подыскивая точные слова.

— Погоди, — поднял над столом ладонь Лозневой. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Всему, мол, свое время. В молодости любовь, потом работа и любовь, к старости дети и работа, а друзья должны быть всегда. Так?

— Приблизительно. Главное, не требуй от жизни всего сразу.

— А я вот жадный, мне подавай все сразу, — выпалил Лозневой, — Одно без другого — паллиатив.

— А все сразу не получается.

— Не получается… А жить надо, — после долгого молчания сказал Лозневой. — Ведь не скажешь девке: не живи — старой будешь…