Чтение онлайн

Когда тот, кто несет фонарь, безвозвратно теряет равновесие, из-за чего фонарь разбивается о камень и гаснет, а сам упавший раздирает ладонь до уродливой раны – когда он раздражен парочкой таких маленьких злоключений, трудно поверить, что все идет хорошо. Соответственно, утро 2 августа, когда мы шли вдоль нижних склонов восточного гребня Шармо, было не вполне оптимистичным. Моя правая рука, хотя и сильно болела, все еще была в рабочем состоянии, но я сожалел, что неудачно содрал кусочек кожи с важного кончика пальца. Портер, в свойственной ему мягкой манере, уже критиковал мое лидерство (вероятно, справедливо). Предполагалось, что я буду лидером благодаря накопленному мной опыту, и я особенно стремился проложить удачный маршрут. Но наш маршрут был, очевидно, слишком высок. Мы столкнулись со сложными скалами и были вынуждены карабкаться по самому неприятному склону, когда могли бы почти что прогуливаться по простым уступам. Когда мы достигли ледника Трелапорте, он не подкинул нам трудностей, но было досадно осознать, что нам стоило сделать очевидную петлю всего в нескольких футах над ним, поднявшись по снежному кулуару с другой стороны. Раздражало и то, что склон был настолько крутым, что чуть выше по леднику приходилось вырубать ступени. Наконец около 5:40 утра мы уселись завтракать на каких-то скалах сразу под бергшрундом – не намного позже, чем я ожидал. Но когда мы снова отправились в путь, то чувствовали смутную неудовлетворенность этой экспедицией. Нам повезло, что бергшрунд оказался проходимым с правого края. Я вспомнил, что в этом же месте группа Дж. У. Янга столкнулась с трудностями при подъеме на Грепон [116] . Но в целом мы не ожидали сложностей в этой нижней части. Мы следовали по курсу к бросающейся в глаза Красной Башне [117] ; тем же маршрутом к ней поднимались все предыдущие отряды, проходящие по этому склону. Я сам когда-то уже добирался до этого уровня и не запомнил серьезных препятствий. Однако вскоре мы обнаружили, что с немалым трудом прорубаем ступени над бергшрундом к скалам слева от нас – из-за трех глубоких выемок, края которых были крутыми и твердыми. От места, где мы завтракали, до этих скал мы добрались за пятьдесят минут. Я знал, что примерно отсюда нужно совершать траверс влево, но выбранная для этой цели плита [118] выглядела на редкость неприветливо. Я потратил двадцать минут, карабкаясь по отвесной стене, и, потерпев поражение, атаковал плиту ниже; шероховатость скал делала подъем здесь легче, чем казалось. Затем мы без колебаний двинулись дальше, слегка отклоняясь влево, пока не оказались на углу, где контрфорс примыкает к стене. От нескольких каминов справа нас отделял участок глубокого снега. Очевидным планом было бы сразу же взяться за эти камины, как рекомендовал Портер. Но на мое суждение повлияли смутные воспоминания. У меня возникло искушение произвести разведку в другом направлении, и там, к сожалению, я увидел стоящую на выступе большую приветственную пирамиду из камней [119] . Мной овладело упрямое убеждение, что нужно карабкаться вверх по стене, а не по каминам. Две слегка отчаянные, но тщетные попытки привели лишь к дальнейшей трате времени, и в итоге мы переключились на камины, оказавшиеся достаточно проходимыми. Камины привели нас к крупной нише, отличительной особенности этой горы, на уровне Красной Башни. Было уже 8:30 утра. Портер, который нес большую часть поклажи, был удивительно терпелив, подстраховывая заблудшего лидера. Но я был недоволен. В нашем восхождении не было искры азарта, и, хотя мои колебания и ошибки были простительны в силу объективной грозности препятствий, хотелось бы, чтобы предварительные этапы этой экспедиции прошли легко, словно по щелчку пальцев.

С достигнутой нами позиции наконец открывался широкий обзор. Этот склон Грепона представлял собой мрачные голые плиты в продолжение курса, по которому мы шли. Далеко справа, на другой стороне ниши, виднелись обращенные на юг скалы восточного гребня Шармо и наиболее заметная Эгюий-де-ла-Републик [120] . Зазубрина за этим элегантным шипом не привлекала нас в качестве пути для штурма Шармо. Задачей было добраться до места на гребне, где он принимает сравнительно горизонтальное положение выше этой ступени. Рельеф местности, что теперь находилась в пределах нашего обзора, приковывал наш взгляд к его главной особенности – кулуару, исток которого был скрыт от нас. Но сам кулуар спускался к нам, по-видимому, со стороны Шармо; в нижней же части его истинной правой стеной был Грепон. Его истинная левая стена была заметным ребром [121] , высоким контрфорсом рассматриваемого гребня, и вела прямо к точке, которую мы хотели достичь над Эгюий-де-ла-Републик.

Таким образом, наша цель была совершенно ясна, и мы почти не сомневались, что и Поллинджер на ней побывал. Единственное сомнение, которое оставалось, заключалось в том, как и где взобраться на наше ребро. Его оконечность представляла собой неприступную красную стену примерно в сотне метров над нами. Лучшим обходным путем мог оказаться желоб, и, во всяком случае, он заслуживал осмотра. На обсуждение плана ушло всего лишь несколько минут, и мы снова двинулись вверх по гладким, но разбитым плитам. Когда мы приблизились к желобу, стало очевидно, что его нынешнее состояние – если не его обычная природа – довольно отталкивающее. У нас не было ни малейшего желания – без крайней необходимости – бороться с мощным потоком щебня в ровной открытой выемке и подниматься туда, где все скатится вниз по склону, как только мы туда ступим. Удобный траверс вел обратно – направо от красной стены над нами. И мы остановились на двадцать минут, чтобы перекусить черносливом и выкурить трубку. Следующие двести футов не содержали препятствий высшей сложности, но снег на наклонных уступах и угол этого наклона не располагали к вольностям. Это был требовательный участок маршрута, и, достигнув узкого гребня нашего ребра над первым серьезным препятствием, мы обнаружили, что уже 10:30 утра.

Возможно, бесполезно анализировать те быстрые смены настроения или ощущений, свойственных обычному опыту альпинистов. Для нас все может измениться в любой момент – из-за некоего инцидента в нашем приключении, из-за смены обстоятельств нашего продвижения или из-за простой передышки, когда мы собираемся вместе и анализируем наше положение.

Мы всего лишь остановились и посмотрели наверх, и я тут же осознал, что весь облик вещей, по крайней мере для меня, полностью переменился. По выражению лица Портера я понял, что для него все тоже изменилось. Его улыбка была слишком радостной, чтобы являться мрачной усмешкой, но и слишком серьезной для выражения простого веселья. Полагаю, что, глядя на свирепые скалы, мы чувствовали то же, что и охотник, увидевший своего тигра. Я имею в виду охотника-оптимиста, ведь мы, конечно, тоже ликовали. И все же у нас было не так уж много поводов для радости. За четыре часа мы прошли около 1 500 футов [122] от бергшрунда. Мы подсчитали, что до вершины нужно преодолеть еще примерно столько же, и все же впереди нас ждали большие трудности.

В нескольких шагах над нами контрфорс был зазубрен, а дальше снова вздымался в препятствие, не менее крутое, чем красная стена, которую мы обошли с фланга. Мы повернули к желобу и обнаружили камин. Нужно было протиснуться через отверстие за каменной глыбой – изнурительный труд, поскольку эта щель была покрыта льдом, и прокладывать путь требовалось крайне осторожно, чтобы не обрушить слишком большие наросты льда. Прямой проход из неглубокой полости над этим валуном был невозможен. Левая стена давала единственную надежду. К счастью, напарнику удалось подставить плечо, так что лидер смог перелезть через край на наклонную плиту наверху. Это была неприятная позиция – стоять там без особой опоры для рук, рассчитывая лишь на надежную страховку. Казалось, лишь одна крошечная трещина, идущая вертикально вверх по плите, нарушала ее ровную поверхность. К счастью, острие ледоруба можно было вогнать даже в нее. Повернув древко влево и с силой удерживая острие глубоко в трещине, ледоруб можно было закрепить достаточно надежно. Таким образом, левой рукой можно было подтянуться, а пальцы правой руки предотвращали скольжение. Без ледоруба было бы невозможно подняться по этой плите высотой около 20 футов [123] . Напарник ловко воспользовался альпинистской веревкой с петлей, длины которой хватило, чтобы он смог подтянуться. Мы все еще были, так сказать, в середине отрезка, но теперь появился выбор альтернативных маршрутов, из которых лидер выбрал худший. После подъема по вертикальным скальным отслоениям ему снова пришлось преодолевать сложную плиту на некотором расстоянии от страхующего: второй участник тащил свою ношу вверх по камину с менее суровым нравом – после трудного старта эта расщелина оказалась умеренно сговорчивой.

Мое следующее воспоминание после этих важных событий, совершенно ясно запечатленное в моем сознании вместе со знакомыми чертами нервного напряжения, – это выход из своего рода выемки, по которой мы без труда прошли над упомянутым ранее камином. Теперь мы снова оказались на гребне нашего контрфорса, прошли по выступу вправо и увидели над собой с этой стороны глубоко врезанный в стену камин, или, если можно его так назвать, вспомогательный желоб. Хотя мы приняли эту возможность с благодарными сердцами и сдержанным энтузиазмом, ни Портер, ни я даже несколько часов спустя не могли точно вспомнить, что произошло дальше. Мы согласились, что для нас это место оказалось целебным, как остров Просперо [124] , и даже воздух там был сладок. Скалы были крутыми и крепкими, сколь только можно пожелать. Не раз пришлось вгонять в щели ледоруб, и требовались напряженные, но не отчаянные усилия. Воодушевленные доверием к Природе, что была к нам столь добра, счастливые и полные оптимизма, мы быстро продвинулись примерно на 200 футов [125] . Даже финальный отрезок пути, частично покрытый льдом, крутая стена с крошечными трещинами (мы оценили сложность ее прохождения как высочайшую) задержала нас всего на несколько минут, и когда в 1:15 мы снова достигли платформы на краю ребра, то гордились нашим прогрессом. Здесь мы устроили привал для ланча.

Размышления, зародившиеся на этом высоком выступе, по большей части утешали, но их омрачали два маленьких сомнения. Небо заволокло тучами, и вокруг пиков сгущался туман. Когда мы выглянули из-за угла желоба, можно было различить «сфинкса» – предположительно, одну из вершин Шармо, – холодно взиравшего на нас. Но внезапно он скрылся от нашего взора. Последние дни мы не особенно верили в подобные дурные предзнаменования. Но даже невинный туман был нежелателен, поскольку мы собирались спускаться по еще не известному нам маршруту. Второе сомнение, пожалуй, было более серьезным. В отчете Курца о восхождении Поллинджера упоминается 6–7-метровый камин. Почему же тогда там ничего не было сказано о внушительном камине, по которому мы только что поднялись? Возможно, он опечатался, написав 6–7 вместо 60–70? Такое объяснение нас совсем не устраивало. Поднимался ли Поллинджер на самом деле там же, где и мы? Курц даже не упомянул, что его отряд восходил по крутому контрфорсу. Напротив, он писал про желоб. Чем больше мы об этом думали, тем яснее становилось, что мы не следовали по маршруту первого восхождения. Какое бы душевное спокойствие ни дарила уверенность в том, что нога человека ступала там до нас, он шел другим маршрутом. Что лежит между нами и нашей целью? И продвинемся ли мы дальше? Мы рассудили, что расстояние уже не может быть слишком большим. Скоро мы это проверим. Такие мысли, если и давали почву для некой тревоги, в основном бодрили и не угнетали нас, а, напротив, словно мрачная тень от тучи, заставляли ускорить шаг.

Прямо над нами скалы отступали назад плавнее, чем раньше. Моя трубка едва успела раскуриться, когда мы двинулись вперед. Мы преодолели около 150 футов [126] , когда я зацепил ее боком о скалу и выпустил изо рта. Трубка обреченно скользнула по снегу мимо Портера, а затем каким-то чудом сделала сальто, ударилась «головой» и замерла. Портер, проникшись сочувствием к моему тоскливому восклицанию, без колебаний высвободился из связки и быстро подобрал мою драгоценную трубку. Это было добрым знаком, но и предостережением. Скалы становились гораздо круче, чем казались с места нашего ланча, и, как я теперь видел, – немного выше, и были, вероятно, непреодолимы. Мы выбрали очевидную альтернативу и поднялись по снегу к желобу справа от нас, держась нашего предыдущего маршрута. Первый же отрезок позволил нам подняться выше. Мы рассчитывали на камни, но не на лед, и я боялся задержек. Пришлось поработать ледорубом, неловко прорубая лед левой рукой из напряженной позы. Теперь все зависело от одной маленькой ступеньки, высеченной в самой хрупкой из мыслимых структур, кое-как цепляющихся за скалу. С нее нужно было как-то перетянуть себя через громоздкий выступ выше. Эта преграда была самой упрямой из всех, что нам встречались, – того рода, когда человек застревает перед ней, уже решив, что не сможет, но, зная, что должен, продолжает бороться, пока не преодолеет ее.

Наконец мы преодолели вторую часть истории о нашем огромном камине или маленьком желобе и обнаружили изменение условий, означающее, что конец уже близок. Контрфорс сузился почти до толщины острия ножа, как и положено хорошему контрфорсу перед точкой примыкания. Его структура становилась все более фантастичной и даже проявляла опасную тенденцию к излишнему орнаменту. Некоторые причудливые скальные нависания и нескладные выступы в первых 20 футах над узким провалом вынуждали альпиниста изворачиваться в странных позах. Но мы были слишком взволнованы, чтобы долго там извиваться. Это препятствие было преодолено в спешке, насколько это выражение может подходить к размеренному и вдумчивому продвижению скалолазов. Мы быстро вскарабкались на «спину зверя», ожидая увидеть финал. В одном отношении мы не были разочарованы. То, что мы увидели, и было своего рода финалом, поскольку означало конец нашего дневного приключения. Отделенный от нас квадратным провалом, невдалеке стоял жандарм высотой около 100 футов – это была не причудливая фигура, горделиво возвышающаяся над краем пропасти, а торжественный и совершенно неприступный часовой, прислонившийся спиной к стене. Мы столкнулись с неприступной преградой. Справа к Эгюий-де-ла-Републик спускались ужасные плиты. Преодолев их траверсом, можно было добраться до дальней стены, вероятно, выйдя недалеко от места соединения контрфорса с гребнем. Портер обдумывал это без всякой надежды. На такое могли надеяться лишь отчаявшиеся безумцы. Мне казалось вполне возможным отыскать выход с этой стороны, но, очевидно, требовались столь большие запасы нервных и физических сил, что я сомневался, стоит ли приступать к штурму после таких напряженных усилий. Ситуация слева казалась еще более безнадежной. Желоб на той стороне теперь превратился в нишу. По направлению к ней скалы обрывались с чудовищной крутизной, в то время как сама башня венчала пропасть нависающим выступом. А за ним на гребне Шармо, уже так близко, я заметил отвесную стену высотой около 30 футов [127] , которая может оказаться непроходимой, если даже мы доберемся до гребня.

Весь мой оптимизм развеялся, как дым, когда я спустился в провал и осторожно двинулся по левой стороне к выступу. По крайней мере, подумал я, загляну за угол. Мое любопытство было удовлетворено лучом надежды. Здесь была небольшая ниша, примостившаяся над пропастью. Возможно, удастся подняться по ее дальней стороне. Войти было трудно, но мне удалось проползти под нависанием [128] и упереться коленями в наклонную плиту. На дальней стороне я забрался в угол к узкой полке слева от меня. Над ней была короткая стена. Очевидно, двигаться здесь будет очень трудно, и я не мог сказать, куда она нас заведет. Я отчитался Портеру о результатах удручающей разведки. Моя уверенность едва теплилась, но ответ Портера показал, что он обладал чудесным даром слепой веры или же сделал такой вид. В любом случае ему было необходимо двигаться, ведь мне понадобилось бы больше веревки, если бы я попытался здесь подняться. К счастью, я смог занять такую позицию, чтобы помочь ему сгруппироваться, пока он минует нависающий выступ, и вытащить его на наклонную плиту – наличие рюкзака на спине в этот момент могло сделать положение чрезвычайно неудобным. И я рассчитал, что таким же образом мы сможем и вернуться. На дальней стороне углубления виднелся участок снега. Туда Портер и вонзил свой ледоруб. Эта страховка была недостаточной, но это было лучшее из доступных средств. Если бы он дрогнул тогда, я сомневаюсь, что смог бы преодолеть этот отрезок. Я снова забрался в правый угол и совершил траверс влево, к узкому выступу. Теперь я был почти прямо над своим товарищем, а надо мной была стена, максимально отвесная, – короткое препятствие высотой всего от 15 до 20 футов, но, признаюсь, вызывающее опасения. Несколько секунд я пребывал в смутных сомнениях, исходя из мысли, что совсем недавно был настроен принять такой же вызов – пройти сложный отрезок пути, – с самоуверенно-довольным жестом лидера, ведущего к победе. Теперь все было иначе: мой дух противился этому. Я гадал, была ли плоть немощнее духа [129] . А если ради начала сего действия нужно больше усилий воли, потребуется ли меньше усилий тела, чтобы совершить подъем? Я оглянулся, неловко посмотрев вниз, и увидел, как Портер деловито привязывает веревку к своему ледорубу – страховке, с которой никто из нас не ощущал себя в безопасности. Я, несомненно, невзлюбил его за эту невозмутимость. Тем не менее вон он – невозмутимый и деловито бодрый – факт, от которого мне не сбежать. Я отвернулся от него, почти злясь на эту его комбинацию из максимально благодушного настроя (еще сильнее обычного) и праведной уверенности в его проклятой страховке; и почти сожалея, что нашелся такой дурак, который, видимо, наслаждается нашей нынешней ситуацией. И в то же время, снова посмотрев вверх, в глубине души я был изумлен и рад, что Портер так хорошо играет эту роль.

Что касается сложности последовавшего далее предприятия, я чувствую себя совершенно некомпетентным, чтобы выносить какие-либо суждения. На крутую маленькую стену взобрались благополучно, как и ожидалось. Но опоры для пальцев казались мучительно малы, и пришлось переставлять ноги по крошечному выступу внизу. Баланс, без сомнения, был важнее всего. Возможно, это был не особенно сложный отрезок. Портер последовал за мной с большей легкостью, чем я ожидал. Тем не менее в моей памяти осталась картина короткого интенсивного усилия ума и тела – в такой незащищенной ситуации, что она меня тревожила.