Чтение онлайн

— Учитель, эти двое называют меня «шляпой», невежей.

— Юлий Цезарь, я мечтаю, чтобы в меню существования вы испытали ежедневный вкус спокойствия. Когда мозг свободен, пища приобретает другой запах. Такая простая еда, как мир, лучше, чем блюда с самым утонченным вкусом, но с тоской и гневом.

Я умолк перед мудростью Учителя, но наглый Краснобай со своей необузданной способностью болтать попытался представить себя уличным философом, которому, в сравнении со мной, удалось вырасти.

— Уважаемый Учитель, опираясь на фундамент ваших мыслей, я бы хотел сказать великому Юлию Цезарю, что на крылышках, хоть и маленьких, можно добраться дальше, чем на ножках.

Мэр, Димас и Саломау выказали ему одобрение. И, прибегая к ложной скромности, тот продолжил:

— Благодарю, но я всего лишь гений по разработке.

И, более не отвлекаясь, они вновь накинулись на еду. Идя рядом с Бартоломеу и Барнабе, не знаешь— то ли тренируешься быть жалким, то ли учишься узнавать чудовищ ярости и возмущения, которые были зарыты в моей жизни. Возможно, мне следовало меньше поддаваться на их провокации и делать из жизни праздник, иначе я мог получить инфаркт на этом пути.

Когда я дал себе самому зарок, что никогда больше не стану есть крылышки цыпленка, я вспомнил о терапию криком и заорал:

— Ааааххх! Уууххх!

Бартоломеу и Мэр испугались. Оба опустили свои ножки цыпленка в тарелку и, смутившись, схватили их снова Они выпили дозу собственного яда.

Я рассмеялся. Мои друзья, прежде всего Моника и Журема, были впечатлены мною. Будучи строгим, я никогда так себя не вел. Впервые я почувствовал себя хорошо от фиглярства. Я понял, что смеяться над нашим идиотизмом полезно, ибо смех является святым средством против плохого настроения. Я попросил прощения у хозяев и, довольный жизнью, снова принялся за еду.

Учитель не стал меня упрекать. Наоборот, он удовлетворенно кивнул мне. Он заметил, что я начал понимать, что с миром в жизни даже еда приобретает другой вкус.

Глава 18

Пытаясь убить Учителя

После еды и непринужденной беседы мы распрощались с любезными Луисом Лемусом и доньей Мерседес, Учитель нежно обнял их. Он любил прощаться, прижимая друзей к своей груди. Я никогда не видел людей, способных сделать столько из такого малого. Они жили по законам харизмы. Возможность дарить другим подпитывало «клетки» эмоций четы. Чтобы не потерять лица, Краснобай попросил прощения, но не за себя, а за других, особенно за меня.

— Простите моих друзей за то, что они нехорошо себя вели. Но через несколько десятилетий Учитель их изменит. Прошу вас всякий раз, как вы будете готовить цыпленочка, вспоминайте об этом изголодавшемся ротике.

Я не знал, делал ли Бартоломеу из своего существования шутку или он извлекал смех из собственной глупости, но факт в том, что он никогда не утрачивал своего хорошего настроения.

Когда Мэр собрался открыть рот, чтобы сказать какую-то глупость, я оборвал его:

— Побереги энергию, спуск долгий.

Вспомнив об усталости, которая появилась на пути сюда, он, к счастью, услышал меня, но не слишком задумался над моими словами и язвительно произнес:

— Благодарю, шеф моего кабинета, за заботу обо мне.

Спуск, без сомнения, был долгим. Мы пытались сократить путь и направились по очень узкой улице, по которой с трудом мог проехать автомобиль. Через три квартала мы повернули налево и пошли по улице, не имеющей выхода. Солнечный свет был слабым. Нам пришлось вернуться, но внезапно мы увидели пятерых подонков неприятной наружности, вышедших нам навстречу. Мы не заметили, что они следили за Нами на расстоянии. Когда мы оказались в тупиковой улочке, они приблизились к нам. Все вокруг стали закрывать окна и двери.

У нас по коже побежали мурашки. Мы чувствовали, что подвергаемся большой опасности. Когда между нами оставалось метров сорок, они надели капюшоны и ускорили шаг. На расстоянии десяти метров они достали пистолеты и два автомата из-под длинных плащей. Мы не верили, что нас убьют.

Трое бандитов были белокожие. Двое были ростом под метр восемьдесят, а один — под метр девяносто. Четвертый, негр, не был высоким, его рост был приблизительно метр семьдесят, но он отличался необычайной мускулистостью, крутой шеей и развитой грудной клеткой. А пятый был малюткой около полутора метра ростом, худой, дерзкий, проворный, решительный, холодный; казалось, он вышел из подвалов китайской мафии. Он был лидером группы и одним только своим видом вызывал дрожь. Судя по его быстрым движениям, он был мастером боевых искусств.

Направив свое оружие на нас, они потребовали: «Молчать!» У меня началось головокружение. Я никогда не попадал в ситуацию с высоким риском. У Разрушителя задрожали губы. Моника и донья Журема заплакали. У Эдсона пропал голос. У Саломау началась паника. Китаец, увидев, что мы запаниковали, действовал стремительно и безжалостно.

— Мертвые не плачут. Молчать! — Он достал из сумки фотографию, посмотрел на Учителя и стал сличать снимок.

Оглянувшись на своих товарищей, он движением головы подтвердил, что это был именно тот, кого они искали. Бандиты тут же направили оружие на него и на нас. Учитель, как это ни было невероятно (хотя все мы знаем, что рано или поздно умрем), не испытывал страха распроститься с жизнью.

— Даже у убийцы должно быть достоинство, когда он держит оружие, — сказал он дрожащим голосом. — Если вы хотите мою жизнь, зачем же проливать безвинную кровь? — И велел своим палачам: — Отпустите их!

Я не знаю, что произошло, но убийцы оставались без движения несколько секунд после его слов. Тогда, к нашему удивлению, Учитель смог взять себя в руки и крикнул нам:

— Уходите сейчас же!

И мы побежали, ожидая услышать выстрелы вслед. Пожилая профессор Журема и Моника бежали, как зайцы. Димас был похож на леопарда. У Эдсона, казалось, выросли крылья. Саломау забыл, что у него инфаркт, и исчез. Разрушитель и я мчались, как никогда в жизни. Но выстрелов не было.

Мы завернули за угол и продолжили бежать. Примерно на расстоянии двухсот метров от этого места мы сделали короткую остановку, чтобы перевести дух. С нами Не оказалось двоих учеников, Барнабе и Бартоломеу. Мы подождали их, подумав, что поскольку они были самыми замученными жизнью и самыми медлительными, то, должно быть, отстали, но на самом деле эти двое остались. Они остались, чтобы умереть вместе с Учителем. Остались, чтобы быть рядом с тем, кого Любили. Они остались, потому что Учитель был для них всем: их отцом, их матерью, их другом. Я не мог поверить в героизм Барнабе и Бартоломеу.

Отчаявшись, мы хотели побыстрее выйти из этого лабиринта и сообщить в полицию, чтобы найти там помощь. Наши друзья шли с нами. Но полицейский участок, как оказалось, был далеко. Мы обратились за помощью к некоторым людям, однако они боялись пострадать, боялись, что их опознают. Они боялись мести. Мы продолжали путь в спешке, хотя понимали, что наша поспешность бесполезна. Расправа будет быстрой.

Чрезмерно уставший, я остановился. Я начал плакать. Я не мог допустить мысли, что Учителя все-таки убьют. Человек, который спас меня от самоубийства и сделал мою жизнь умиротворенной, будет безжалостно расстрелян. Как он сказал: «Инсценируем нашу жизнь, как вечные актеры в театре времени, и сразу же закроем пьесу, как будто бы мы ее не играли». Я был в отчаянии. Я начал чувствовать себя виноватым в том, что ничего не сделал для него, как он сделал для меня.