Поле жизни
Шрифт:
– Не нравится – сочиняй сама.
– Я не умею!
Жизнь шла своим чередом. Впервые я оказалась в счастливой близости к природе, и её изменчивость, незабываемые картины в разные времена года навсегда остались в моей памяти.
Миновала осень, телегу сменили сани. Красотка бежит ровно, старается, чтобы мы не опоздали в школу.
Кажется, что сосны и ели стали меньше ростом. Как в белой перине, утопают их стволы, на игольчатых ветвях пышными шапками лежит снег, укрывая от студёного ветра вечнозелёных красавиц.
Не стало Кузьки. Предсказание Вали сбылось. И когда тётя Маруся наливала из чугунка наваристый суп, я сидела за столом, не притрагиваясь к ложке, рукавом утирая слёзы:
– Кузьку едят. Как они не понимают, что я не могу есть моего друга!..
Случалось, я сопровождала тётю Марусю, когда она навещала больных. Вот и сегодня я её помощница: аккуратно несу железную коробку со шприцами.
Нас приветливо встретила молодая женщина Татьяна:
– Мария Ефимовна, с мамой плохо. Как принесли похоронку, так сердце и хватает.
Тётя Маруся ласково, с сочувствием успокаивала Елену Ивановну, сама в это время мыла руки, набирала шприцем лекарство, я, как заворожённая, наблюдала за её работой.
– Теперь станет легче, пейте таблетки, я оставлю и буду вас навещать.
– Спасибо, что бы мы делали без Вас. Вот гостинец, примите, – Татьяна протянула корзину, прикрытую полотенцем.
– Уберите, самим пригодится. Сейчас горе ко многим заглянуло: у Риты отец погиб, у Ивана Васильевича – дочка. Всем тяжело.
– Спасибо Вам за ваше доброе сердце!
Я не раз слышала эти слова, обращённые к тёте Марусе. И мне хотелось быстрее вырасти и лечить больных, как она. Часто я относила таблетки Бычковым, их дом стоял на краю деревни. Робея, поднималась по ступенькам крыльца, стучала в дверь.
– Ангел мой пришла, – встречала меня бабушка Аграфена, – проходи. Федя, сейчас полегчает, лекарство принесли.
Федя возвратился с фронта после тяжёлого ранения, контуженный. Слышала тихие стоны, боялась глянуть в его сторону. Взрослые говорили, что он не жилец. Ему двадцать лет, как папиному брату Славе. Тот погиб, а Федя вернулся и мучается. Бедный…
Вскоре односельчане провожали Фёдора в последний путь. Я стояла под кроной вековой сосны деревенского кладбища и смотрела, как тяжёлые комья падали на крышку гроба воина, жизнью своей защитившего родную землю и принятого ею.
Не успела оглянуться, как повеяло весной. Небо будто выше стало, в лесу сосны и ели расправили плечи-ветви, и сугробы начали стремительно оседать, земля освобождалась от снежного покрывала. Вот и Медведица взбунтовалась, вырвалась из берегов, бурлящая темноватая вода подступила к амбарам, приусадебным участкам.
Мы с Валькой сидели дома, смотрели с завистью в окошко, как в образовавшейся глубокой луже мальчишки пускали бумажные кораблики. А у нас не было резиновых сапог. Тётя Маруся дала примерить свои, обернув наши ноги портянками. Но стало ясно, что до этой обувки ещё расти и расти… Никакие портянки не помогут.
То, что дедушка занимался серьёзным делом, я поняла, когда в первый раз зашла в контору. Из его кабинета слышались голоса, потом распахнулась дверь, и, оживлённо разговаривая, вышли рабочие. Один, Сергей, бывал у нас дома:
– Дедушке пришла помогать?
– Поесть принесла.
– Молодец, покорми его. Иван Васильевич – всему делу голова. Он и ложился поздно. При свете керосиновой лампы дедушка писал. Его пальцы быстро летали над костяшками счёт: щёлк-щёлк. Это складывались рубли и копейки. Я уже научилась считать, только не так быстро.
В углу избы, на полочке, стояла небольшая икона – тётя Маруся сказала, что на ней святой Николай Чудотворец. Я его рассмотрела: старенький, волосы белые и совсем не грозный. Дедушка молился утром и вечером, казалось, беседовал с родным человеком. А в школе сказали, что Бога нет. Кому верить?
К дедушке тянулись люди. Самым желанным гостем был доктор Иннокентий Львович. С его появлением будто светлее становилось наше жилище. Я видела, что в его присутствии оживлялись мои родные, их лица освещались улыбками.
Затаив дыхание, слушала, как поёт доктор. Его звучный голос лился свободно, и слова песен красивые. Казалось, что Иннокентий Львович то грустил, то радовался. Так впервые жизнь открыла мне очарование романса.
Запомнился мне Иван Николаевич, лесник, человек весёлый, мастер разговорного жанра. Раз он появился – готовься слушать новую историю. Попытаюсь воспроизвести одну из них.
По малолетству я не проявляла особого интереса к разговорам взрослых. А мама помнила подробности сюжета, потому что, приезжая к нам погостить, и познакомилась с Иваном Николаевичем.
– Думал ли я когда, что Мишка, мой троюродный брат, поднимется так высоко и все будут о нём знать! Даже город Тверь на Калинин поменяют.
Ничего особенного в нём не замечал: хозяин не больно справный, изба неказистая. Вот и поехал в Питер за лучшей жизнью, на завод устроился. Но, видно, слесарить не понравилось. К революционерам потянулся, и гляди-ка! Кто сейчас? Член правительства! Чудеса!
Перед войной он приезжал сюда, всё-таки места родные. Как положено, с охраной. А меня к тому времени жизнь изрядно поколотила, переживаний на троих хватит. Когда раскулачивали, чуть было не загребли – нашли кулака. Работали всей семьёй, без продыху, батраков не нанимали. Но, слава богу, не тронули. Председатель сельского совета шепнул:
– Иван, от греха подальше, перебирайся в сторожку, с глаз долой.
Я недолго думал, к тому времени пустовала она. Лесник умер, а семья куда-то уехала. С тех пор я там и обосновался.
В тот раз, когда Михаил Иванович гостил в деревне, произошло недоразумение. Любил он посидеть с удочками на берегу Медведицы, аккурат напротив омута. Вода там чёрная, глянуть страшно… Чего его туда тянуло? Охрану прогонял, чтоб не мешали. Так они всё равно в траву залегали. Ведь случись что – голова с плеч!
И понесла меня нелёгкая по какому-то делу по берегу: так дорога короче. И вижу – сидит Михаил Иванович, не шелохнётся, похоже, задумался. И захотел я о чём-то спросить у него породственному… Ну, я и крикнул, чтоб услышал. Сами знаете, голосом Бог не обидел.