Поле жизни
Шрифт:
– Михаил Иванович!
Он как руками вздёрнул, вскочил, и слова, как из пулемёта, – почище сапожника! Видно, сильно испугался от неожиданности. Тут и стражники из засады повыскакивали – и на меня. Колотушек не схлопотал, быстро отпустили, он велел. А я со страху забыл, о чём у него спросить хотел. Еле ноги унёс…
Каждый раз, прощаясь, Иван Николаевич приглашал в гости:
– Выберите время, посетите отшельника, пасеку покажу, поделюсь медком душистым.
– Спасибо! Летом нагрянем обязательно. Вчера салфетку довязала, передайте супруге, – тётя Маруся протянула гостю свёрток. – Сделала, как она просила.
– Вот обрадуется! Спасибо, знатная Вы мастерица!
Скоро, скоро пригреет сильнее солнышко, весна набирала силу. Медведица вернулась в привычное русло, подсохли луга, будто и не было разлива её бурлящей воды. Как-то стремительно, словно прозрачные зелёные облака опустились на берёзки, расправлялись её нежные листочки. Мы уже бегали налегке, скинув немудрёную одёжку, радостно подставляя лица стремящимся с небес тёплым потокам воздуха, освежённым терпким дыханием бескрайних лесных массивов.
На Пасху катали по деревянным желобкам окрашенные яйца. Похорошели, расправили натруженные плечи женщины в соку, старушки принарядились, достали из сундуков наряды, в которых форсили их мамы и бабушки. Всех объединяло радостное настроение, душевный подъём: весна сорок пятого – ожидание скорой победы и счастливых встреч с любимыми, кому суждено вернуться.
Подростки собрались на пятачке у высокой берёзы. Её царственно-пышный шатёр из зелёных ветвей на фоне незабудко-вой голубизны небес и проплывающих белых облаков выглядел сказочной декорацией, задуманной и сотворённой природой. И среди этой красоты оживали души людей после испытаний многотрудных военных лет.
Мы, малышня, крутились вокруг стайки девчат, всё примечая. Какие все хорошенькие! Ситцевые платья ладно сидят на крепких фигурках, белеют начищенные зубным порошком парусиновые тапочки.
Гена, признанный музыкант, коснулся струн балалайки, и чудилось – рассыпались и застучали по камешкам серебряные монеты. И звуки задорных частушек вторили их звону. Настя повела плечиками, топнула ножкой:
– Полюбила Ванечку,Он глядит на Танечку.Расскажите, облака:Я свободная пока!Девочки вытанцовывали друг перед другом, вероятно, строки рождались на лету и выплёскивались, приоткрывая сердечные тайны плясуний.
Обратила внимание – туча жуков кружилась в воздухе, некоторые тяжело шлёпались на землю. Смотрела на них со страхом: почему-то вспомнила немецких бомбардировщиков. Живя в городе, я научилась различать их по гулу моторов. Навсегда хочу забыть вой сирены, холод тесной землянки, где мы сидели, плотно прижавшись друг к другу, и с замиранием сердца чувствовали, как вздрагивала земля и на голову сыпался песок. Значит, где-то рядом упала бомба…
К вечеру, устав от впечатлений дня, беготни, праздничной сытости, добралась до кровати. Из раскрытого окна доносился голос пастуха, которому вторил нестройный хор его подопечных: блеяли бестолковые овцы, шарахались, как всегда, не помнили, где их двор. Степенные коровы, увидев хозяйку, радовались: му-му!
Вот и вечер наступил. Была та пора, когда лучи солнца, точно устав за день, уходят на покой, чтобы завтра щедро лить на землю свет и тепло.
– Надо встретить Динку, – подумала я, засыпая.
После Пасхи получила от жизни подарки – похвальный лист за окончание первого класса и известие об окончании войны: победа! Помню, что люди обнимали друг друга, радовались и плакали. Я понимала, почему заливалась слезами тётя Нюра: никогда не вернётся домой её Гриша. Знаю, что осталась одинокой до конца дней своих. В редком доме не горевали вдовы и матери.
В классе я подружилась с Тоней, девочкой самостоятельной, рассудительной. Она была внучкой лесника, а её маме, тёте Стеше, он приходился свёкром. Жили мы по соседству, и я часто захаживала к Тоне. Разглядывала фотографии, размещённые на стене в деревянной рамке. Тоня объясняла:
– Это папа, я его помню, а Вася грудной был, когда война началась, ему и вспомнить нечего. Маму жалко: достанет похоронку и плачет. Бабушка стращает её: «Глаза выплачешь, красота завянет…»
Тётя Стеша симпатичная, высокая, стройная, тяжёлые русые косы короной на голове, а взгляд голубых глаз может сверкнуть стальным блеском или обогреть лаской. Похоже, что в колхозе она первая скрипка. Председатель часто навеселе, за глаза зовут его балаболом, уважением не пользуется. Тётя Стеша – бригадир, работает за себя и за того парня.
– А пойдёмте-ка в сторожку, навестим родных. Прислали агронома – на пару дней дела можно оставить. Спроси у дедушки, чтобы отпустил с нами.
И вот идём мы узенькой тропинкой, стараясь не примять стебли льна, срываем для венков васильки. Пастельная прозрачность неба проигрывает перед их броской красотой.
– Всё васильки, васильки, – запевает тётя Стеша, мы подхватываем: – Много их выросло в поле… Песня жалостная, про несчастную Олю.
До сторожки добираемся утомлёнными, но радостными, наши головы украшают венки из васильков. В заливистом лае зашёлся Дружок, предупреждая о нашем появлении. Дверь открылась, хозяйка поспешила навстречу:
– Гости дорогие, проходите, заждались вас.
Моё воображение заранее нарисовало картину неказистой избушки на курьих ножках. А сейчас залюбовалась большим домом с резными голубыми наличниками.
Вскоре собрались за продолговатым столом, на котором благоухали в веточках укропа солёные рыжики, грузди, огурчики, а в центре – чугунок рассыпчатой картошки, румянилась яичница.
– Как чуяла, хлеб сегодня испекла, – Мария Васильевна, хозяйка, отрезала от каравая пышные ломти.
Я знала Марию Васильевну и её дочку Лену, с представителями младшего поколения, близнецами Толей и Сашей, быстро познакомилась. Беда не миновала гостеприимный дом. В сорок втором извещения на погибших сыновей хозяев пошли одно за другим…
Взрослые не могли наговориться, мальчики взяли нас в дружеский «полон», и мы вскоре оказались в густом малиннике. Меж листьев – огоньки божественного нектара, спелые ягоды таяли во рту. Я прошла подальше, остановилась, огляделась по сторонам. Макушки могучих сосен и елей, казалось, терялись где-то под облаками. Ёлочки поменьше набирались соков из земли, чтобы со временем устремить ввысь тяжёлые душистые ветви. Изобилие грибов: белых, подберёзовиков, моховиков – хоть косой коси.
Пребывание в мире Берендеева царства, среди тёплых сердцем людей подарило мне светлую радость – память на всю жизнь. Вероятно, из этих мгновений рождается любовь и привязанность к родному краю. Милые тётя Нюра, тётя Стеша и многие, кто жил там, рядом со мной в военную пору! Вы стали мне родными.