Поле жизни
Шрифт:
Утомлённые войной
Холодное октябрьское утро сорок первого года. Наш дом на окраине Калинина. Мимо окон по дороге идут усталые люди, с мешками, тележками: сорвались с разных мест, уходили от немца. И в этом людском потоке разлита беда и тревога.
Мама торопливо собирает сумку, мечется по комнате. Я плачу, не хочу расставаться с любимыми игрушками. Мой рюкзачок уже полон, там выделено место только для тряпичного зайца и мишки. Мама спешит закрыть дверь, заклинило замок. Соседка тётя Валя торопит:
– Скорее, закрывай, не закрывай – всё уже не наше!
Мама прячет ключи в карман. Она сохранит их в оккупации как память о доме…
Мы тоже бежим сквозь жаркий коридор пылающих зданий: в огне хлебозавод и мельница, удушливый запах горящего зерна перехватывает дыхание, ест глаза. Люди устремляются к мостам через три реки, чтобы успеть выйти из города, пока они целы.
А мы добрались до ипподрома. На его ещё зелёном пространстве громадным табором располагались стар и млад. Говорят, что отсюда будут эвакуировать. Женский и детский коллектив нашей коммуналки присел на кромке канавы. Энергичная тётя Маша пошла добывать последнюю информацию. Рядом с тётей Нюрой тихо плачут её ребятишки Тоня и Женя. Мама недоумённо смотрит на неё:
– Нюра, а где Рита?
Женщина только три дня назад выписалась из роддома, принесла девочку, которую мы все с интересом тогда разглядывали.
– А я её оставила, всё равно нам всем погибать!
– Ты с ума сошла! Грех-то какой! Как же ты после этого жить будешь? – ужаснулась мама и обратилась к другим: – Женщины, Нюра не в себе, дочку на верную смерть бросила. Нюра, пошли за ней!
Через час мама и тётя Нюра с Ритой вернулись в нашу компанию.
Ночевали в поле, боялись уходить, чтобы не упустить машины. Только к обеду они появились, и их было немного. Нас спасло то, что мой отец работал главным инженером «Автотреста», и нам, и нашим соседям по просьбе мамы нашлось место в машине.
Она повезла нас в глубинку Тверской земли, даря всем жизнь и спасение. По пути следования люди выходили, чтобы найти приют у деревенской родни. Тётя Нюра тоже сошла, припала к маме:
– Анюта, пойдём со мной, в избе матери всем места хватит, хоть с голода не помрём.
Но мы поехали дальше, потом пешком добирались до дедушки.
Всем нам повезло: мы, дети, остались живы, и с нами были мамы, как залог спасения от военных и последующих житейских испытаний. Ведь у многих отцы не вернулись с фронта. А те несчастные, что не смогли эвакуироваться, хлебнули горя досыта. На соседней улице двое детишек целую неделю находились в холодной квартире рядом с умершей от голода матерью. И какова неизмеримая доброта и душевное благородство чужих людей, в лютый голод взявших малышей к себе и спасших от погибели.
Недолго немцы хозяйничали в городе. Поспешно удирали они с древней русской земли, утыкав берёзовыми крестами свои могилы у палисадников на нашей улице.
Город лежал в пепелищах и руинах искалеченный, истерзанный, как и людские судьбы…
Тётя Нюра радости потом от детей не увидела: Рита не выходила из психбольницы, другая дочь – из тюрьмы, а сын – из запоя. Уже старая приходила к маме и жаловалась на судьбу:
– Всю жизнь мучаюсь. Видно, Господь меня наказал за то, что Риту хотела бросить.
А мы, дети войны, её пережившие и вдоволь измученные от голода, бомбёжек и холода, опять попали в тяжёлую пору, не живём, а выживаем. Узнали бы об этом наши не вернувшиеся с полей сражений отцы…
Ушёл в сорок первом
Деревня, раскинувшаяся на окраине Химкинской земли, затихает, обласканная тёплым июньским вечером. Я медленно иду за околицу, с наслаждением вдыхая сладкий воздух, льющийся освежающим потоком с полей и леса.
– Посиди с нами, Петровна, – слышу голос с крыльца избы, что у самого леса.
Подхожу и вижу приветливые лица старушек-сестёр.
– Вот, с делами управились и вышли маленько посидеть. Уж, небось, немного нам таких вечеров отпущено, – говорит Татьяна Дмитриевна. – Не заметили, как жизнь прошла, вся в трудах и заботах.
Татьяне Дмитриевне – семьдесят пять, А Марии Дмитриевне – семьдесят. Всю жизнь мы с Марией и за мужика, и за бабу. Видишь, какой справный дом у соседки? А это оттого, что мужик в доме, живой с фронта вернулся. А мой дом чужие руки подправляли, без интереса, вот такой он и неказистый.
Муж как ушёл в сорок первом, так и не вернулся. Василий из соседней деревни, вместе они служили, рассказывал, что погиб мой Гриша на его глазах, когда Днепр переплывали. Видно, убило его в воде, а так бы не утонул, хорошо плавал. Вот Мария помогла ребят поднять, двое их у меня осталось. Бывало, плачу, плачу дома, она с поля придёт: «Ты опять плакала? Глаза красные».
– Я тебя парным молочком угощу, – Мария Дмитриевна легко поднялась и пошла в дом.
– Какая она быстрая, бегает как молодая, – заметила я.
А видела бы ты её молодую, огонь девка! Осталась вековухой. Почитай, у нас почти всех парней поубивало. Потому и одиноких много. Мы так вместе и прожили. Её мои дети тоже мамой зовут.
И вспомнила я обелиск, что стоит в центре деревни, а на нём десятки фамилий тех, кто не вернулся к родному порогу, а остался в сердцах своих любимых навеки молодым. Этот смертный список обездолил судьбы Марии, Татьяны, Анны и других.
Одиноко доживают они век свой в состарившихся вместе с ними домах, не знавших сильной хозяйской руки, в домах, где не звенели голоса их нерождённых детей. И только потемневшие от времени фотографии погибших мужей и женихов напоминают им далёкую военную молодость и несбывшееся счастье.
Юные столяры
(по воспоминаниям П. Гребенникова)
– Вижу, из тебя получится настоящий столяр, – похвалил меня мастер Сергей Филиппович.
Мы, четырнадцатилетние подростки, постигали азы столярного дела в стенах Перовского железнодорожного училища № 5.
Шёл сентябрь 1842 года. Мы знали: чем быстрее овладеем специальностью, тем раньше поможем фронту. Работали на конвейере по изготовлению ящиков для мин. Некоторым делали подставки, чтобы доставали уровня рабочего места. Мастер научил, как держать молоток, гвоздь, чтобы не промахнуться и не попасть по руке. После двух дней учёбы мы уже могли работать с завязанными глазами.
В первые месяцы войны была введена карточная система. Мне, как иждивенцу, полагалось в день 400 граммов чёрного хлеба. В училище получали рабочие карточки, их передавали в столовую, где нас кормили три раза в день. Но чувство голода не отпускало.
– Ребята, вот бы хлеба досыта наесться. И когда это будет? – мечтал кто-нибудь из товарищей. Ходили в столовую и другие места строем, в рабочей форме.
Идут мальчишки в телогрейках, серых гимнастёрках, шапках-ушанках с искусственным мехом. На лето давали обувь: верх парусиновый, подошва деревянная. Вот грохоту было, когда маршировали…