Чтение онлайн

Зимой форсили в унтах: хлопчатобумажное сооружение, стёганное на машинке, носилось с калошами.

Но и такая обувка и обмундирование доставались не всем. Ноги и руки у некоторых учащихся были обморожены. В зимнее время, в лютую стужу оставались ночевать в цехах: не было сил идти домой, ложились в стружки у батареи.

Работали по восемь часов: утром четыре часа учёба, после обеда практика на учебном месте. Но практика часто проходила за стенами завода.

– Ребятки, – Сергей Филиппович обращался к нам, – поедем в лес за брёвнами.

На железнодорожных платформах ехали за станцию Гжель. Уже на месте делали проходы, утопая в снегу, для протаскивания брёвен с помощью верёвок. Летом было полегче. Штабеля брёвен готовили в лесу женщины, девушки, мобилизованные на лесоповал.

– Бедные детки, – со слезами на глазах жалели нас женщины, – такие худенькие. Как это вы всё перетащите?

Каково было им валить, обчищать деревья и укладывать, очевидно, что подорвали здоровье, как и мы. Тащили брёвна из леса пятьсот метров до железной дороги, перекатывали по стропилам на платформу, закрепляя их. Возвращались на завод, разгружали, укладывали в спецвагонетки – и на пилораму. Часто снятся мне эти брёвна: я бреду по снежному лесу и не могу выбраться.

Наш старый мастер согревал нас добрым словом, прибауткой:

– Поднажмём, каждым ящиком для мин бьём фашиста, – но был строг и требователен, спуску не давал.

Инструменты для работы делали сами. Уже мастерили табуретки, скамейки, столы и так далее.

Вот и экзамен. Мы представили свои изделия. Я изготовил двухстворчатую оконную раму с форточкой. К моей великой радости, получил «отлично», и мне присвоили шестой разряд, а высшим был седьмой. Стал я помощником мастера.

В наши группы периодически прибывало пополнение: несовершеннолетние преступники – воришки, промышлявшие на рынках, вскрывавшие вагоны. Долго они не задерживались, учиться не хотели, убегали. Их снова ловили. Многие заканчивали тюрьмами.

Наши отцы воевали, мы жадно ловили каждую весточку с фронта. Помню чувство восторга от победы под Сталинградом.

– Ребята, едем туда на стройку! – загорелись всей группой. Но нам разъяснили:

– Отправить не можем, вы несовершеннолетние, для вас дел здесь хватает.

Шесть человек из нас отобрали для работы в Большом театре, во МХАТе. Я даже принимал участие в разработке декораций под руководством художника для постановки «Ивана Грозного». Я очутился в новом мире, трудился с упоением.

В качестве благодарности получали контрамарки на спектакли. Как-то пришёл, стою у входа. Подходит мужчина:

– Лишнего билета нет?

– Билета нет, но есть контрамарка на два человека. Вы можете пойти.

Так я познакомился со скульптором Кербелем.

Особую радость и гордость испытывали мы, когда политрук группы читал нам письма бойцов с фронта и из госпиталей. Они благодарили нас за раскладушки, табуретки, шахматы, шашки и так далее: «Спасибо вам, вы настоящие мастера. Помогаете бить фашистов!» Это была самая высокая оценка нашего труда.

Среди моих наград первая – медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» – вечное напоминание о суровой поре нашего отрочества, о судьбе рано повзрослевших мальчишек, внёсших свой вклад в победу. А на сохранившейся фотографии из сорок третьего – наш дорогой старенький мастер и мы, худенькие подростки, рядом со своими изделиями, на трудовом посту.

Врезалось в память: в оконные стёкла бьёт холодный осенний дождь. Стук в дверь, а потом: «Быстро собирайся, здесь больше нельзя вам жить! На сборы полчаса».

В избе подняли плач, заметалась мама, засовывая в мешок скудные пожитки.

– Куда? За что?

В этот день всё население деревни Коуву-Кюле Ленинградской области посадили в вагоны и повезли в Вологодскую область.

– Мама русская, а папа финн. А я от рождения Лангинен Лемби Мартыновна. А звали Любой. Сорвали тогда людей с родной земли, где жили и трудились веками.

– И сколько вы прожили на поселении?

– Три года. Хорошо, что до выселения старший брат уехал в Ленинград. В 1939 году нам разрешили перебраться к нему. Он купил маленький домик в Парголовском районе Ленинградской области. Здесь и войну мы встретили, вся территория оказалась в блокаде. Начался голод, ослабли до того, что еле с кровати сползали.

Умерли отчим и брат. Пятилетняя сестрёнка всё просила: «Кашки дайте…» Удалось стакан пшена достать. Мама сварила на воде:

– Ешь, доченька.

Она проглотила.

– Не хочу больше, – и затихла на кровати. Зашла соседка:

– Лиза, поставь стакан с водой на подоконник. Вера умирает.

Видно, у финнов такой обычай, когда человек кончается. Хоронить не было сил, все покойники лежали в сарае.

В коне марта 1942 года нас стали эвакуировать. Повезли на машинах по Ладоге. Лёд уже непрочный, прорезались полыньи. Водитель командует:

– В машину! Быстро!

А мы еле шевелимся. Мама говорит:

– Подожди, сядем в другую.

Сели мы в следующую машину, и ещё пять семей набились.

Поехали. Первая машина ушла под лёд. Наш водитель резко крутанул руль в бок и дальше. Проскочили… Шофёр вёз быстро, отчаянный был, только брызги из-под колёс.

На берегу уже ждал состав. В каждом вагоне разместили по пятьдесят-шестьдесят человек. Выдали по мешку сухарей: «Ешьте понемногу – это на всю дорогу».

Куда везут, не знали. На больших станциях кормили. Дорога в месяц – тяжёлое потрясение на всю жизнь. Люди умирали. Мама каждым кусочком старалась подкормить меня, отрывая от себя. Мамы не стало. К месту назначения из нашего вагона приехали только тридцать человек. Началась моя сиротская жизнь.

– И где же вы оказались?

– В Омской области, станция Марьяновка. Я без документов, остались они у мамы. Моя попутчица, тётя Полина, предложила:

– Будешь со мной, говори, что я твоя тётя.

Смотрим, едут на санях разбирать беженцев. Взяли нас в колхоз. Не училась, нянчила ребёнка тёти. Из школы приходили:

– Почему девочка не учится?

– С ребёнком сидит.

Вскоре девочка умерла. А тётя Поля предложила:

– Поедем в Вологодскую область, я тебя возьму.

Добрались до станции Шексна. На вокзале полно людей, примостились в уголке.

– Ты меня подожди, скоро вернусь, – наказала тётя Поля. Просидела я весь день, а она не вернулась. Вот и вечер. Подошёл мужчина:

– Девочка, почему одна?

– Тётя ушла.

– Видно, не дождёшься её. Пойдём-ка со мной. Я председатель колхоза.

Стала я работать в колхозе, жила у женщины, у неё четверо детей. Была и в няньках, и на полях работала.

Отправили меня в Чаромский детдом, а оттуда в ФЗО в Кинешму. Не хотела там оставаться, рвалась домой: в Ленинграде раньше жила тётя, да и братьев с войны ждала.