Чтение онлайн

Утром Доминик как ни в чем не бывало поприветствовала нас несколькими фразами, из которых стало понятно, что все в порядке и она продолжает движение к полюсу. Мы преодолели несколько валов сжатия, причем в некоторых случаях, выискивая места наименьшего сопротивления, приходилось идти на юг. Вскоре мы вышли к воде. Мы стояли на берегу большого водоема и долго не могли осознать, что перед нами вода. Пейзаж, к которому мы успели привыкнуть за последние несколько дней, состоящий из разбитого в глыбы льда, простирающегося до горизонта, над которым господствовали лишь холод да порывистый ветер, изменился. Пришло кислое на вкус, безысходное ощущение беды. Перед нами предстала открытая вода, шириною всего 800 метров, еще чистая, не подернутая молодым льдом, и это при нынешней температуре воздуха говорило о том, что полынья образовалась несколько часов назад. Еще вчера, перед встречей с Доминик, переползая через торосы и постоянно вглядываясь вперед, мы видели весь этот район, но воды здесь не было, да ее и не могло здесь быть вчера при довольно слабом юго-восточном ветре. Льды разошлись этой ночью. Теперь юго-западный ветер нещадно колошматил по нашим фигурам, выдувая последнее тепло и отгоняя противоположный берег со скоростью 600 метров в час. Так на наших глазах открывалась знаменитая в этих местах Североземельская заприпайная полынья.

Большая вода появлялась здесь всегда, когда приходили южные ветра. Припай, зацепившись за сушу, оставался, а северный лед уходил в направлении ветра. Иногда полынья раскрывалась до нескольких сотен километров. Ее ширина зависела от силы и длительности южного ветра. Потом приходили ветра северных румбов и гнали лед назад, на юг, в сторону островов Северной Земли. Все это заканчивалось грандиозным столкновением дрейфующих и паковых полей, исчисляющихся миллиардами тонн. В результате рождались торосы, подобные тем, по которым мы ползли до сих пор, делая по три километра в сутки.

Мы поставили палатку на южном «берегу» полыньи, на большой поляне, подальше от торосов — это было правилом ночевок на дрейфующем льду, ставить палатку подальше от возможных неприятностей и иметь достаточно свободного пространства в случае вероятных подвижек льда. Вечером по нашему следу приползли корейцы. Я пошел к ним на встречу. Ким пожаловался мне, что в его нартах лежит 150 килограммов, и этот факт угнетает его. Корейцы плохо говорили по-английски — наверно, еще хуже нас, очень часто мы совсем не могли их понять, все кончалось обоюдным смехом, и мы переходили на другие темы. У них были прекрасные палатки, обтекаемой формы, с тамбуром, добротного по фактуре материала — что называется, западного качества, именно то, что я видел в последние годы на экспедиционных буклетах. Наша палатка-полубочка была объемнее и выше, и в этом было ее преимущество по части комфорта. Она быстро собиралась, была двухслойной, пошита из тормозного парашюта. Материал продукции нашей авиапромышленности делал ее прочнее любой другой палатки, но то, что она была белого цвета, пускало насмарку все ее преимущества. Одеты корейцы были в комбинезоны и добротные красные пуховки. Пуховая одежда и пуховые спальники были эффективны в горах и в Антарктиде, но только не в Арктике, это мы знали железно. Лыжные крепления у них были современные, пластиковые, мы их называли «лапти», глядя на них, трудно было найти какой-нибудь изъян. Но для переходов через торосы эти крепления не годились, я поломал две штуки таких креплений в более спокойных местах — на застругах в тундре. У нас были отработанные годами, кондовые, нержавеющие пружинные крепления, изготовляемые серийно, но до сих пор подпольно, на почтовом ящике уральского военного завода. В них можно было спокойно пускаться в любую костоломку. На одежде у корейцев было множество шевронов спонсоров, все для моего понимания было предельно качественным, что вызывало дикую тоску от созерцания наших собственных, доморощенных вещей. Но от чего нельзя было оторвать глаз, так это от их нарт. Это были настоящие, качественные изделия из прочного пластика, с возможностью состыковывать их друг с другом и переплывать через разводья. Нарты были объемные и легкие одновременно, длиной более двух метров, что позволяло им ровно идти в торосах по глыбам льда. У каждого на случай пересечения водных преград имелось пластиковое каячное весло, это было логично, и я предложил корейцам плыть через полынью. Ким посмотрел в сторону полыньи и попытался объяснить мне, почему они не собираются этого делать. Судя по тому, что это объяснение закончилось угощением нас вкусным вяленым мясом, этот момент стал переломным в отношениях между двумя национальными сборными. Корейцы явно хотели, чтобы проблему переправы через полынью разрешили другие, несмотря на то, что наши санки были в четыре раза меньше и не подходили для плавания. Корейцы были новичками в Арктике, они и сами поняли это достаточно быстро, об этом же говорило и совершенно ненужное, на наш взгляд, снаряжение, которое они взяли с собой, на всякий случай: металлический ящик из нержавейки, в который устанавливались бензиновые горелки, два айсбаля, несколько ноутбуков и большое количество солнечных батарей. У них будет еще достаточно времени, чтобы осознать ненужность этих предметов и оставить их на просторах Арктики. У корейцев вообще не было рюкзаков, что было, конечно же, стратегической ошибкой, когда в мощных торосах потребовалось перетаскивать весь груз по частям. Я думаю, что в основном по этой причине, идя по нашим следам, они достигли нашего лагеря у полыньи на сутки позже нас. У Доминик также не было нормального, объемного рюкзака, вместо него был маленький ранец, как у школьницы. Но она, в отличие от корейцев, шла с легким грузом, рассчитывая на вертолетные заброски, а корейцы шли автономно.

Корейцы поставили две свои желтые палатки рядом с нашей, и мы впервые почувствовали изменения в наших отношениях: они утратили всякую высокомерность, которую еще позволяли себе в Хатанге. Вид простирающейся полыньи стал убедительным фактом, перед которым они оказались бессильны. Они сидели в палатках, где без перерыва работали горелки, и почти не выходили наружу. У нас же бензина для обогрева не было, сидеть в палатке было холодно, и мы ходили на разведку. Тем временем полынья расширялась, и перебраться на ту сторону стало невозможно даже корейцам в их плавучих нартах. Вечером Доминик позвонила Бернару, объяснила ситуацию и попросила в счет своего очередного подброса прислать вертолет и перебросить ее и русских через полынью. Так выразилась ее благодарность за то, что мы помогли ей. Корейцы молчали про деньги на переброску через полынью, и мне кажется, они больше рассчитывали на то, что мы найдем выход, в том числе и для них.

Слава: «Вечером полынья не замерзает и, похоже, расширяется. В сумерках пар напоминает копоть горящих покрышек. Дубак. Все вещи превращаются в жестяные. Перчатки после кратковременного использования издают звуки кастаньет. В фотоаппарате зеркало поднимается не спеша, надеюсь, что затвор отрабатывает верно. Пишу только потому, что чудом не выбросил ручку с металлическим корпусом, грею ее прямо в пламени свечи, и она пишет даже на холодной бумаге около двух строчек. От теплой куртки срезал манжеты — смерзаются, и руки не просунуть, а дома было очень удобно. Капюшон анорака превращается в каску и гудит как скорлупа. На просторах С. Л. О. невозможно отдохнуть — дружный храп шести корейских кимирсенов не дает расслабиться».

Тем временем юго-восточный ветер оторвал поле, на котором находились три наши экспедиции, и погнал его на северо-запад. Теперь мы оказались отрезанными и от Северной Земли, впереди и позади нас простирались огромные пространства воды. За ночь мы «уплыли» к северо-западу на 18 километров.

Большую часть времени мы со Славкой проводили в спальниках, рассказывая друг другу о своей жизни и просто болтая. Вертолет находился рядом, на острове Средний, но не летел по случаю нелетной погоды. У Доминик на месте обморожений образовались крупные пузыри, которые были тут же проколоты, а мертвая кожа срезана — так финка готовилась к ближайшему броску к Полюсу.

На третий день прилетел геликоптер и перебросил всех нас через воду. Шла средней силы низовка, и корейцы стали ставить палатку, мы же, прицепив сани и набросив рюкзаки, пошли на север. Сзади, не отставая ни на шаг, шла финка. Мы шли, пробиваясь через северо-западный ветер, и присутствие Доминик положительно влияло на наш темп: мне приходилось напрягаться, чтобы не дай бог не отстать. Финка легко преодолевала неровности, ее длинные и почти пустые сани без труда скользили между торосов, сама она прекрасно ориентировалась и, когда выходила вперед, всегда выбирала оптимальный путь в лабиринтах торосов. Скорее всего, сказывался опыт ее одиночного похода в Канадской Арктике к магнитному полюсу, тогда ее сопровождал верный пес по кличке Джимми — об этом я читал раньше в каком-то журнале. Несколько часов совместного перехода дали нам со Славкой ценную информацию: финка не брала торосы в лоб, а стремилась обойти их, ее путь вился, огибая препятствия. Мы же чаще всего шли по прямой, куда неотвратимо указывала стрелка компаса, и отчаянно рубились на этом прямом пути. Увидев другую тактику, мы стали смягчать свои правила. Вечером Доминик пришла к нам, я спросил ее, чем она лечит ногу. Она тут же сняла ботинок и носок и развернула салфетку, охватившую ее пальцы. Мы со Славкой молча проглотили впечатление от вида ее пальцев. Почти повсеместно кожа отслоилась и висела клочьями. В некоторых местах, где была срезана старая кожа, появились участки черного цвета.

«О'кей!» — сказала она, словно бы удовлетворенная состоянием своей ноги.

Утром Доминик позвала нас и сообщила, что решила возвращаться в Хатангу. Ее новый план состоял в том, чтобы за неделю подлечить ногу, а затем заброситься на 84-й градус и уже с одним только подбросом идти к Полюсу. Она сказала, что уже говорила с Бернаром и вызвала вертолет, за ней должны прилететь в течение двух дней. Рассказывая нам об этом, Доминик уже не вставала, а продолжала лежать в нартах. Мы переставили и как следует растянули ее палатку. «Вы должны дойти до Полюса!!!» — кричала она нам вслед, когда мы уходили полные сил, уходили отсюда навсегда.

Рюкзак, нарты и ты, нацеленный на Полюс. И совершенно не знаешь, что у тебя впереди, не знаешь, что будет завтра и что будет через месяц. На этом пути с тобой не может произойти ничего другого: ты или дойдешь до Полюса, или никуда больше не попадешь. Ты сам не сможешь вывернуться из магнитного поля своей мотивации. Ты втянут в его середину как ядро атома, и даже если сам захочешь выйти из игры — законы, удерживающие тебя на этом пути, почти физические, они не дадут тебе покинуть тобой же созданное поле.

По-прежнему карабкаемся через торосы, проходим полянки и поляны, которые стали чаще, а дальше видим льдины побольше, метров по двести. И все равно идем челноком: сначала переносим два рюкзака, а третьей ходкой — сани.

Однако того, что мы увидели дальше, никто не ожидал. Это походило на «Карагемский прорыв» на алтайской реке Аргут — ущелье, заваленное камнями, которое несколько лет мы мечтали пройти на плоту. Только вместо камней здесь были ледяные глыбы в несколько метров толщиной, на которые нужно было втаскивать сани. На запад и на восток, вселяя уныние, простирался тот же пейзаж. Не видя конца этому хаосу, мы приступили к прохождению. Мы не видели друг друга, находясь в десяти метрах. Каждый работал сам по себе. Нарты бились, слетая с торосов, но держали…

Славка: «11 марта. 82°14' с. ш. 96°05' в. д. Хочется спросить: вы гуляли когда-нибудь по каменоломне? Ландшафт такой же, только изо льда. Ледовые чемоданы громоздятся порой метров по 6–8. Некоторые достигают объема хорошей квартиры. Только здесь понимаешь мощь, с которой дрейфующий лед напирает на припайный. Преодолеть такое препятствие „в лоб“ с нашим грузом невозможно. Ищем проходы, челночим».

Прошла первая неделя нашего передвижения к Полюсу. Температура не поднимается и держится на отметке около -40°. Можно сказать, что все 24 часа в сутки были часами борьбы за существование. Наши спальные мешки с каждым днем набирали конденсат, все больше превращаясь в ледовые убежища. Протиснувшись в темноте в эту ледовую берлогу, нужно было заснуть раньше, чем тело своим теплом растопит лед, намерзший в утеплителе самого спальника. Как правило, это удавалось сделать благодаря четырнадцатичасовой работе на жестоком морозе. Но через некоторое время я просыпался среди ночи оттого, что дрожал всем телом. Спальник был мокрый. Я менял положение, прижимался плотнее к Славке и дожидался момента, когда дрожь иссякала, и я тут же засыпал до следующего приступа дрожи. Так, рывками, проходила ночь. И еще неизвестно, что было хуже — десять часов таскать по бешенным торосам 130-килограммовые нарты, превышающие в два раза твой собственный вес, или выживать в спальнике ночью. Испытав в молодости на Восточном участке БАМа -60°, я совершенно не мог предугадать, что при -40° может быть значительно холоднее. Это была совершенно другая планета, с совершенно другими ощущениями, действительно экстремальными. Днем мне постоянно кажется, что все это вот-вот закончится, мы зайдем в теплую избу и закроем за собой дверь. Так сопротивлялся организм и искал возможность покончить с этим кошмаром. И я, к своему ужасу, начинаю понимать, что этого не произойдет, что никакой избы здесь быть не может, ее не будет еще, по крайней мере, два месяца! Спасительная идея быстро разрушается, и ты остаешься один на один с холодом. Принципиальный исход решен давно. И дело, казалось, было только во времени — когда Арктика сломает нас окончательно.