Чтение онлайн

— Петербургъ пошелъ вамъ въ прокъ. Вы еще поуспокоились. Вы видите теперь, что не изъ-за чего очень-то бичевать себя. Хорошо и то, чего добьетесь въ одиночку.

Наши бес?ды получали самый мирный характеръ. Разномысліи почти не было по самымъ отвлеченнымъ вопросамъ; д?йствовали мы единодушно и насчетъ сына. Но моему отеческому сердцу рано пришлось бол?зненно сжиматься. Я уже зам?тилъ, что ребенокъ не любитъ моихъ ласкъ. Когда онъ началъ ходить и болтать, то пресл?довалъ меня прозвищемъ «дядя — у-у»! Онъ прозвалъ меня такъ за мое басовое п?ніе, котораго онъ терп?ть не могъ. Такъ я для него и остался: дядя у-у. На руки ко мн? онъ не шелъ, говорить со мною не любилъ, ничего у меня не просилъ. Не то, чтобы онъ боялся меня, а скор?е презиралъ, если только у ма-ленькихъ д?тей есть это чувство. Мн? казалось одно время, что я преувеличиваю, поддаюсь излишней впечатлительности; но графиня подтвердила мои наблюденія и не мало этимъ огорчилась. Принуждать ребенка къ н?жности нельзя же было, а вызвать ее я р?шительно не ум?лъ, хотя и просиживалъ ночи надъ разными воспитательными трактатами. Графъ ни о какой гигіен? и педагогик? знать не зналъ, а его Коля любилъ. Его только и любилъ, больше, разум?ется, за баловство; матери боялся и какъ-бы сознавалъ свое кровное родство и поразительное сходство съ нею.

— Вотъ и подите, говорила не разъ графиня, какъ природа шалитъ.

Она старалась меня ободрить, но не особенно удачно. Мое «призваніе» натыкалось ежедневно на какое-нибудь фіаско. Со вс?мъ этимъ я бы помирился рано или поздно, еслибъ въ мальчик? не начала сказываться далеко не симпатичная натура. Онъ по типу былъ — вылитая мать; но въ немъ зас?ли крайности ея темперамента и душевнаго склада. Ея см?лость выродилась въ дерзость, холодный разсудокъ — въ хитрость, самообладаніе — въ гордость и систематическое себялюбіе, — именно систематическое, потому что оно посл?довательно проникало во вс? его мал?йшіе поступки. Уходъ за нимъ былъ самый раціональный, какой только возможенъ для русскаго дворянскаго дитяти. Англичанка, д?йствительно, пріучила его къ воздуху, вод? и движенію. Мальчикъ скоро сд?лался очень ловокъ и выносливъ, строенъ и см?лъ до дерзости. Въ его зеленыхъ глазахъ зажигалась настоящая отвага, и въ эти минуты можно было имъ залюбоваться. И учить его стали толково, на начал? широкой личной свободы и разносторонняго развитія вс?хъ способностей. Онъ быстро развивался, пяти л?тъ болталъ на трехъ языкакъ правильно и бойко, во всякихъ играхъ и гимнастическихъ упражненіяхъ выказывалъ образцовую способность. Все, что этотъ ребенокъ говорилъ, было м?тко, но жестоко, сухо, бездушно. Мать не могла этого не зам?чать; но вн?шность Коли пересиливала, и она начала закрывать глаза на его коренныя антипатичныя свойства.

Да и что-жь тутъ было д?лать? Я не съум?лъ привязать его къ себ?, не съум?лъ даже подчинить его своему вліянію, какъ старшія другъ и руководитель. Мои частыя отлучки не позволяли мн? заниматься съ нимъ безъ большихъ паузъ. Приставили къ нему наставника по моему выбору; но и онъ не добился никакихъ моральныхъ результатовъ. Мальчикъ зналъ уроки, даже щеголялъ своими усп?хами, но характеръ его не смягчался. Наказывать его не приводилось: онъ во всемъ держалъ себя съ тактомъ и величайшимъ «себ? на ум?»; но и мн?, и наставнику его, и даже графин? ясно было, что подъ этой безукоризненностью хоронился непочатыя уголъ властолюбія, тщеславія и эгоизма.

Минутами я доходилъ чуть не до б?шенства, и каждое мое пребываніе въ город? стоило мн? ц?лаго года жизни. Незадача на моемз сын? глодала меня, и если я и съ этимъ помирился, то благодаря лишь натур? медв?жатника. Какъ только мальчикъ сталъ понимать отношенія къ нему окружающихъ, онъ выражалъ свое нерасположеніе ко мн? въ очень в?скихъ разговорахъ.

И мать, и законныя отецъ сказали ему, что его воспитаніе находится и подъ моимъ надзоромъ. Но онъ вид?лъ, что я не гувернеръ его, что у него есть наставникъ и учительница языковъ. Онъ и сталъ разсуждать: кто же я такой, и зач?мъ вм?шиваюсь въ его воспитаніе.

Вотъ онъ разъ и обратился ко мн? съ такииъ вопросомъ:

— Monsieur Гречухинъ — скажите, вы управитель у папа?

— Я управляющій его им?ньями, поправилъ его я.

— Это все равно. А зач?мъ maman и папа говоритъ, что я долженъ васъ слушать? В?дь вы ?здите къ мужикамъ. Это ваша должность. У меня есть monsieur Павловъ и mademoiselle Surot? А вы что такое?

И все это я, поневол?, глоталъ. Мой родной сынъ, семил?тній младенецъ, спрашивалъ меня — Авы что такое?

Тутъ было, по ув?ренію графини, кровное родство — и давало оно такіе блестящіе результаты; а совс?мъ чужая Наташа къ тому времени выровнялась въ прелестное созданіе и чуть не молилась на меня. На нее тратили гораздо меньше, ею мать не интересовалась, графъ сталъ къ ней тоже равнодушн?е съ т?хъ поръ, какъ родилось свое законное чадо; а она съ каждымъ годомъ расцв?тала не красотой, не св?тскостью, не блескомъ, а безконечной добротой и широкимъ пониманіемъ своихъ челов?ческихъ обязанностей. Она, должно быть, родилась съ чувствомъ долга. Я ее и не думалъ морализировать. Я бес?довалъ съ ней почти какъ съ большой, выбиралъ ей книги, указывалъ на жизнь; а остальное дод?лало золотое сердце.

Въ то время, какъ сводный братъ ея спрашивалъ меня: что я такое», Наташа говорила мн? чуть не каждый день:

— Вы мн? отецъ, вы мн? другъ, вы мн? все.

Позналъ я тогда, что такое — возмездіе, раздаваемое рокомъ!

Я заб?жалъ впередъ на ц?лыхъ шесть л?тъ: понятно, я жилъ всего сильн?е въ сын? моемъ. Я пересталъ окончательно перебирать нашу связь и ея нравственное значеніе; я «переросъ» это, какъ говорила графиня. Сначала я, въ качеств? доморощеннаго психолога и дилетанта, сталъ заниматься супружеской нев?рностью, «an und fur sich». Все я прочелъ по этой части, все, что только есть крупнаго у англичанъ, у н?мцевъ, у французовъ и у насъ, и пришелъ къ тому чистосердечному уб?жденію, что этой вещью слишкомъ занимаются, слишкомъ много въ нее вводятъ ненужной грязи, пошлой фразы или сентиментальнаго резонерства. Я не почувствовалъ себя солидарнымъ ни съ однимъ любовникомъ, а я не смотрю на себя, какъ на героя. Вс? они вы?деннаго яйца не стоятъ — говорю это безъ мал?йшей злобы, безъ мал?йшаго ухарства. Ни одинъ не былъ въ моей кож?, а мое положеніе самое обыкновенное на Руси. Не одн? книги, а жизнь просв?тила меня. Какъ я по?здилъ въ Москву, въ Петербургъ, въ усадьбы, губернскіе и у?здные города, какъ позналъ, что такое бракъ у насъ, на Руси, во вс?хъ слояхъ и состояніяхъ, то и пришелъ къ тому, быть можетъ чудовищному, но в?рному выводу, что преступная связь едва-ли не изъ самыхъ чистыхъ. Не діалектика графини окончательно меня обезоружила, а собственный опытъ, житейскій и умозрительный.

Предо мной была жизнь, настоящій кряжъ ея, безповоротно въ?вшійся въ землю. Нич?мъ своротить его нельзя было. Женщины, какъ графиня, живутъ и родятся, все равно, что разновидности естественной исторіи. Еслибъ ихъ тянуло попробовать, прим?рно, Рахметовскихъ упражненій, у нихъ хватило бы на это натуры; но он? не хотятъ — «et tout est dit», какъ выражается графъ въ припадкахъ земскаго либерализма.

Очень хорошо сд?лала и графиня: настояла-таки на томъ, чтобъ я прочелъ всю «Челов?ческую комедію» Бальзака и посид?лъ надъ его «Физіологіей брака». Когда я проштудировалъ Бальзака, то, во-первыхъ, призналъ его великимъ романистомъ нашего в?ка, разум?ется, во французской шкур?— а во-вторыхъ, извлекъ и изъ него, что все возможно, вплоть до приличнаго, серьезнаго и великодушнаго прелюбод?янія графини Кудласовой съ ея управителемъ Николаемъ Гречухинымъ.

Да врядъ-ли бы кто изъ бывалыхъ русскихъ заклеймилъ этимъ именемъ то, что между нами было на протяженіи ц?лыхъ семи л?тъ. Я не спрашивалъ, исполняла ли графиня свои супружескія обязанности, или н?тъ, и самъ почти забывалъ, что я — ея возлюбленный. Въ эти семь л?тъ я изъ?здилъ чуть не пятьдесятъ тысячъ верстъ, возился безъ устали и съ сыномъ моимъ, и съ Наташей, и съ крестьянами. Какъ только графъ поступилъ на службу земства, я продолжалъ отдаваться своему мужицкому д?лу: заводилъ школы, больницы, ссудный товарищества, испробовалъ всего вплоть до артельнаго сыроваренія; изъ кожи л?зъ, точно мн? земство платило особое жалованье. Толкъ изъ всего вышелъ не Богъ знаетъ какой, и самое слово «земство» я стараюсь теперь не употреблять въ разговор?. Два раза мы ?здили за-границу, но жили съ графиней не въ однихъ м?стахъ. Она оставалась на водахъ, а я оба раза работалъ въ Бельгіи, Германіи, Франціи и Англіи. Я не переставалъ считать себя неучемъ и школьникомъ, и набивалъ сумку своихъ св?д?ній — на черный день.

Какую роль во всемъ этомъ играла «преступная связь?» Почти никакой, но она не обрывалась, и когда она оборвется — я и теперь не знаю Стоитъ только начать челов?ку жить, не боясь ничего, и онъ увидитъ, какъ самое безобразіе превратится въ необходимость и даже въ благо. По-своему, графиня догадалась объ этомъ еще семь л?ть тому назадъ, когда меня наставляла, а я только теперь, потому что она преисполнена талантовъ, а я — самод?льная тел?га.

Обвинять себя, клясть и ругать — дешевая забава, оставимъ ее старичкамъ временъ «лишнихъ людей». Потребуется моего обвиненія — я повинюсь; понадобилось-бы класть голову на плаху — я положу, коли будетъ стоить; но безплотно копаться въ себ? не нам?ренъ. Это — не оправданіе; это — сопоставленіе, не больше. А принципы у насъ все-таки есть, и у первой, — у графини Варвары Борисовны: подм?ть она во мн? завтра мал?йшее отступленіе отъ н?которыхъ моихъ идеаловъ, она сейчасъ-же устранитъ меня. Объ «этомъ» же стоитъ-ли волноваться!

Никогда не забуду, съ какимъ юмористическимъ самообладаніемъ она выразила сл?дующій взглядъ:

— Что это вы вс?, мужчины, какіе дикіе. Такая полная жизнь передъ вачи, и вы страдаете изъ-за сущихъ пустяковъ — изъ-за бабы.

Она такъ и употребила слово: «баба».

Но какъ ни сильно возился я промежъ мужиковъ, какъ ни усердно читалъ и учился — д?йствительность взяла свое. Незам?тно, безъ всякихъ сценъ и столкновеній, между мной и графиней началъ порхать какой-то св?жій в?терокъ, перешедшій въ н?что мен?е прохладное. Какая-то вязкость и терпкость стала ощущаться обоими: точно подъ ложкой что-то лежало камнемъ, родъ душевной кардіаліи — такъ по крайней м?р? чувствовалъ я. Графиня начинала в?роятно (говорю «в?роятно», ибо объясненій по этому предмету не было) находить, что я тяжеленекъ. И въ самомъ д?л?, бывалость моя, книги, путешествія, головная работа — все это развило меня, но не придало пріятныхъ формъ. Я смотр?лъ т?мъ-же управителемъ. Со вн?шностью моею графиня давно освоилась, находила даже въ ней много «modele», но въ тон?, въ язык?, въ пріемахъ остались звуки и отт?нки, которые не выкуришь никакимъ куревомъ. Обученіе мое кончилось; давно уже я доразвивалъ мою наставницу. Такой обм?нъ ролей не раздражалъ ее; она ни отъ чего не сторонилась и все воспринимала охотно; но изв?стныя идеи, какъ сильное лекарство, производятъ боли даже и въ т?хъ, кого он? вылечиваютъ. Боли эти — противор?чіе книжки съ жизнью. Оно присутствовало во всемъ, и ежесекундно. Графиня не могла этого не понимать и хот?ла остаться «позитивисткой» (какъ она себя иногда называла), т.-е. возводила въ положительную теорію необходимость того, какъ она жила. Мы не могли, стало быть, касаться тысячи вещей вплотную, искренно, съ желаніемъ превратить слово въ д?ло, и такое чисто мозговое единомысліе сказывалось во мн? суровостью и очень часто замкнутостью.

А тутъ еще в?чное больное м?сто — Коля…

Вотъ имъ-то и воспользовалась графиня.

Мальчикъ доросъ уже до того возраста, когда является вопросъ: гд? ему продолжать воспитаніе — дома или въ школ?? Мать стояла за домъ, я за школу, над?ясь хоть сколько-нибудь на вліяніе товарищеской среды. Но когда мы толковали, Коля, подрастая, продолжалъ относиться ко мн? пренебрежительно и даже зло. Н?сколько разъ, онъ при граф? и графин?, и даже при постороннихъ говорилъ мн? дерзости. Положеніе д?лалось совершенно невыносимымъ.