Чтение онлайн

И лишь после этого Ормус подошёл к суке. Та напряглась, не зная, чего ждать от чужого. Но, к удивлению прокуратора, рука с длинными тонкими пальцами свободно легла на загривок. Он и любопытный Ант, конечно же не прислушавшийся к совету жреца (разве он мог оставить собаку!), услышали непривычно ласковые для Ормуса звуки речи, извлекаемой жрецом откуда-то из горла. Он будто пел на чужом для римлян языке. И это пение мгновенно успокоило собаку. Ормус ласково гладил её по голове, трепал за загривок. Сука притихла, расслабилась. Казалось, она заснула, да так оно и было, потому что через некоторое время послышалось её тихое спокойное сопение. Пилат зачарованно смотрел на лицо Ормуса. Прокуратор понимал, что перед ним разворачивается особое действо, ему доселе незнакомое. Это отрешённое выражение лица, полуприкрытые глаза, монотонное пение — что это? Вдруг захотелось спать, немедленно лечь и заснуть, прямо вот тут, на коврике… Раздался грохот падающего тела. Это упал на пол, забывшись в глубоком сне, Ант. Падение не разбудило его. Прямо тут, на коврике, он и спал, верный слуга Понтия Пилата.

А прокуратор вдруг разозлился донельзя, и злость помогла ему справиться с сонной одурью. Он встряхнулся, повел плечами, пришёл в себя. Ормус уже не пел, он смотрел на Пилата с озорной улыбкой, как равный. Было в этой улыбке нечто такое, вроде: «Видишь, какие мы с тобой молодцы!» Понтий неуверенно улыбнулся в ответ, впервые принимая жреца как человека. А Ормус уже доставал из мешка непонятные Пилату инструменты. Он протёр свои устрашающие ножи и нечто вроде ножниц из серебра, с закругленными концами, каким-то составом. Протёр и руки.

— Рана не воспалится, если принять соответствующие меры во время лечения. Всё, что её касается, должно быть очень чистым, — снизошел он до объяснений прокуратору. Тот поморщился, вспомнив руки Анция с чёрной грязью под ногтями.

Ормус очистил область, прилежащую к стреле, какой-то жидкостью. Потом сделал надрез ножом, и пошёл глубже, рассекая область, прилежащую к стреле. Собака не просыпалась, хотя стала более беспокойной, вздрагивала, повизгивала во сне.

— Мне нужна помощь, — обратился жрец к Пилату.

Пришлось прокуратору помогать. Он осушал рану от крови какой-то пористой тканью, данной ему жрецом. А Ормус вооружился серебряным инструментом, и зажал им что-то, лежащее под наконечником стрелы.

— Слишком уж близко лежит от кровяной жилы, надо предотвратить кровотечение, — не совсем понятно для Пилата пробормотал он. Удерживая одной рукой инструмент, другой он выдернул стрелу. Прокуратор напрягся, ожидая фонтана крови, но его не последовало. А Ормус удивил его ещё более. Оставив его держать жилу, вынул из мешка флакон, а из жидкости во флаконе извлёк довольно тонкую нить. Вынув её из флакона, Ормус подвёл край под зажатую жилу, протянул под ней, и стянул концы — перевязал эту жилу. После всего этого всю область раны он оросил каким-то новым составом.

Пилат утомился к концу всего этого действа. Надо было бы вызвать рабов, но он не хотел их встречи с Ормусом. Поэтому терпеливо помогал жрецу, когда тот зашивал, да-да, именно зашивал рану всё той же нитью и с помощью особой иглы. От всех этих чудес впору было сойти с ума, а день был длинным и тяжёлым. Он присел возле Анта, прислонился к стене, пока Ормус закрывал рану повязкой и прикреплял её к коже чем-то липким, с запахом воска.

— А ведь рана-то воспалилась, и он горит, — услышал слова жреца над ухом измученный Пилат. Тот держал руку Анта в своей и недовольно покачивал головой. — Я пришлю ему питьё, запах у него неприятный и вкус плесени, а мальчишка мне не верит. Надо заставить его пить, это поможет. Не следует пользоваться услугами коновала, когда заботишься о ближнем…

С этими словами он покинул Пилата. А прокуратор прикрыл Анта покрывалом и добрёл наконец до собственного ложа. Ещё один его день в Иудее закончился.

Понтию Пилату, прокуратору провинций Иудея, Идумея и Самария, в преторию Кесарии Приморской.

К* — Понтию Пилату, привет.

Я не сумел ответить тебе вовремя. В городе по-летнему жарко и пыльно. Я сбежал на берега Комо [64] , в свой деревенский дом. Именно дом, поскольку назвать его виллой было бы слишком лестно. Строение не заслуживает подобного названия, и мне порой стыдно перед живущими по соседству богатыми гражданами. У них — мраморные дворцы, а я почти нищенствую. Потомок патрицианского рода, давшего Риму Аппия Слепого [65] , Клавдия Кадика [66] , Тиберия Нерона [67] … Мой божественный дядя не слишком обеспокоен бедственным состоянием членов своей семьи. Впрочем, как ты знаешь, кое-кому из нашей родни приходится много хуже. Я же изо всех сил поддерживаю мнение о себе, как о недотёпе и бедном, нищем представителе семейства. Между тем, наши операции по обмену приносят баснословные прибыли. И сегодня я уже богат. Однако, чтобы не привлекать к себе внимания, я отпустил на свободу трёх рабов своей матери, они преданы мне. Ты их хорошо знаешь, они росли вместе со мной. Теперь весь Рим удивляется их внезапному сказочному обогащению. А больше всего удивлена моя любимая матушка. И не счесть упрёков, которыми она меня осыпает по поводу этого богатства отпущенников — по её мнению, это ещё раз доказывает, как бездарен я сам. Она никогда не скупилась на нелестные прозвища, ославила меня с колыбели глупцом. Приходится оправдывать её слова обо мне и выглядеть глупее, намного глупее, чем есть. Чаще всего это удаётся. Но только не здесь, в окружении неба, облаков, зелёной листвы и голубых вод.

Здесь я больше всего пишу, возделываю не поле (его у меня нет), а занятиями собственный ум. Как в других местах показывают полный амбар, так я здесь горжусь scrinium [68] со своими писаниями. Здесь я богат, несметно богат, богаче Красса [69] . Мой нынешний труд посвящён истории Этрурии. Я бы хотел сделать подарок нашему общему другу, этруску [70] . Он, несомненно, покорён моими знаниями в этом вопросе, подобных которым нет у него самого. Он не знает родного языка так, как знаю его я. Нет ничего более приятного для инородца, чем знание его родного языка и истории представителем другого народа. Тем более — властвующего народа. Это — признание в любви и уважении, это — оценка заслуг. Я думаю, Понтий, что тебе следует это учесть. Знаю, что ты мало уважаешь тот народ, которым управляешь. Я не призываю тебя начать его тут же возносить. Но, отринув высокомерие, узнав язык, обычаи, предания, ты очень скоро поймешь, что больше не способен презирать. И это не замедлит сказаться на делах, поверь.

Итак, моё деревенское уединение помешало ответить тебе вовремя. Зато оно не помешало мне радоваться твоей победе. Я счастлив, что ты поразил нашего жреца своими наблюдениями. Он был недоволен, это понятно. Но ты-то, ты, наверное, тоже посмеивался в душе и радовался, как я.

Почти не зная учеников, увидев их раз в жизни, проявить полную осведомленность в их судьбах, характерах, повадках. Ормус сдержан в проявлениях чувств, как любой жрец. Но ты видел его изумление и почти растерянность, и это многое значит. Мои труды в новой, неизведанной области знаний подтверждены с твоей помощью, Понтий, и ты не можешь себе представить, как я тебе благодарен. Моя мать, если хочет укорить кого-то в тупоумии, говорит: «Он глупее моего сына». Когда-нибудь я докажу и ей, и Риму, как они ошибаются. И не без твоей помощи.

А пока продолжим небезуспешно начатое. Итак, ученик, называемый вами Дидим, «близнец». Он похож на Наставника, и это делает его особу самой интересной. Согласно замыслу, Наставник в последнюю минуту может быть заменён. Так кем же? И не повторяй мне, пожалуйста, снова — не так уж похож, есть и разница. Конечно, есть.

Мы, люди, вообще все похожи. Голова, две руки и ноги. Нос на голове, глаза и прочее. Никто лучше меня не знает разницы, я уже это доказал тебе. Но дело в том, что рассмотреть эту разницу можно, лишь находясь вблизи. Каким был твой легион для врага на расстоянии атаки? Ряд одинаковых лиц, тел, закованных в латы и шлемы. Посмотреть на учеников Наставника на том же расстоянии, и что, ты думаешь, можно увидеть? Одеты они одинаково, сыны одного народа…

Здесь же имеет место довольно близкое сходство, что просто несомненная удача. Можно ли будет разглядеть отличительные подробности, когда между Ним и толпой лягут стадии, а Он будет измучен, и высечен, и станет готовиться к смерти? Кто станет всматриваться в цвет его глаз, если расширенный от боли зрачок делает глаза одинаково тёмными у всех? И цвет крови, о чём тебе известно, воин, одинаков у всех детей Бога, вне зависимости от места рождения и племени, породившего их…

Но разговор об этом вести рано.

Давай вглядимся вместе в черты лица Дидима. Я хочу рассказать тебе о нём, и здесь, на берегу Комо, дать новый бой жрецу. Зачем? Сам не знаю. Я ведь не задирист в обычном понимании этого слова. Но умный человек всегда для меня вызов в своём роде. Мне хочется исследовать глубины его ума, познать все сильные и слабые стороны. Я испытываю волнение в крови и радость при встрече с умным человеком. И ещё — желание сразиться, высветить в бою все преимущества наших умов. Тебе в бою важна победа, Понтий, мне интересен сам бой. А жрец для меня весьма заманчивый противник…