Чтение онлайн

— Говорят, многие солдаты, как только чуть оправятся, уходят опять на передовую позицию?

— Эти люди бросаются в крайность.

— Ты сегодня что-то очень расстроена.

— Я сегодня поняла: истинная любовь должна заключаться в полном отстранении притязаний на обязательства к тебе со стороны любимых тобою.

— У тебя получилась какая-то очень сложная фраза, и я не пойму, к чему она.

— Все раненые и искалеченные в своих письмах выразили десятки требований к близким.

— А как же иначе, голубушка? Они посвятили себя священной обязанности защищать отечество. Они потеряли, как ты говоришь, руку или ногу, или, скажем, глаз. Теперь им нужен покой.

— Главное, что они потеряли, это — голову. Жертвовать собою надо полностью, на всю жизнь. Пишу я одному калеке письмо. У него разбита правая рука и поцарапано лицо. Он скрывает все это. Говорю ему: лучше написать правду и дать невесте полную свободу— пусть как хочет, так и действует. Он побледнел, затрясся. «Пишите, говорит, сестрица, только мои слова. Кто же, говорит, меня теперь полюбит? А она обязана, раз дала слово…» За ложь она его, несомненно, возненавидит. Откажется сразу или потом сбежит. А если бы он дал ей свободу действий, — могло бы получиться как раз обратное. И тогда не по принуждению, а по внутреннему решению она могла бы быть постоянно его нянькой… А еще офицер. Написала я ему все, что он хотел, и говорю: «Как же вы, военный человек, берете обязательства с других и даете их сами, да еще, судя по вашему рассказу, перед уходом на войну?» — «Так принято. Так лучше. Она исключительная красавица», ответил он. «Красавица, — усмехнулась я. — А ее характер, привычки?» — «Об этом, говорит, я не думал». Вспомнила я тут Тихона и чуть не расплакалась там, в госпитале. Только он не требовал обязательств от любимой им девушки. Мама, где он?

Валя зарыдала, уткнувшись в колени матери. Серафима Прокопьевна опешила. Ей не понравились ни восклицания, ни слезы. Поглаживая волосы дочери, она думала:

«Нет, не такого я ждала зятя. Он не может быть мужем Вали. Грубый, неразвитый человек. Куда она с ним? Да и материально он ее не обеспечит. Красивый, статный, способный. Нет слов, много в нем оригинального. Но неуклюжесть сквозит во всех его движениях»…

Валя, вздрагивая плечами, говорила:

— Чувствую, что он здесь, близко. Но на каком укреплении, — не могу добиться.

Серафиме Прокопьевне стало жаль дочь:

— Зачем убиваться? Скажем — отцу. У него много знакомых офицеров, они разыщут. Встань, умойся. Покушай. Вечером кто-нибудь да придет.

Валя ушла в свою комнату, а Серафима Прокопьевна опять вернулась мыслями к Тихону:

«От судьбы, говорят, не уйдешь. Уж не так-то эта партия и безнадежна, — утешала себя мать Вали. — В нем, несмотря на неотесанность, есть обаяние. Хочется с ним говорить, и говорить по-серьезному… Что же это Валя, разве обещала ему? Кажется, ничего подобного не было. И сейчас из ее слов можно понять так, что этот Тихон даже Валю ничем не обязывал… Вот он какой! Интересно, почему? Странные выходки. Обыкновенно разночинцы хватаются за таких девушек, как Валя. А тут — никаких обязательств… Не пойму. Так, он веселый… Любит музыку. Эх, кабы ему образование! Впрочем, может быть, он уже убит, — Серафима Прокопьевна вздохнула. — Это, пожалуй, лучше в их положении».

К Иновым пришли сотрудник газеты «Новый край» Василий Семенович Пылов и лейтенант Вячеслав Иванович Добрушин, раненный в морском бою 28 июля.

— Здравствуйте, Серафима Прокопьевна. А мы зашли к вам покалякать. Что-то страшно скучно жить стало.

Серафима Прокопьевна обрадовалась гостям.

— На днях меня порадовала одна картинка, — рассказывал Пылов. — Иду это я по Торговой улице. Солнышко светит и греет. Чудный осенний праздничный день. А там в ясном воздухе гудят снаряды. Около отрядной церкви на двух извозчиках — три унтер-офицера и две женщины с ребенком. Это, оказывается, крестины… Жизнь идет своим обычным порядком: там — умирают, а здесь — родятся. Новый гражданин получил свое имя под грохот орудий и гул летающих снарядов… Смерть витает над ними, а под ее зловещими крыльями бьется жизнь.

— А как, большие бомбы далеко падают от вас? — спросила Инова.

— Вчера до одиннадцати часов вечера была полная тишина. Думали, ночь пройдет спокойно. Напрасные мечты. Раздалось шипение японского снаряда, ночью оно кажется страшнее. Словно какая-то исполинская змея кидается прямо на тебя, и только после того как снаряд грохнется на землю, сердце начинает биться нормально… Слава богу — этот мимо…

— Страшные вещи вы рассказываете. По-моему, полет снарядов своим гулом совершенно не напоминает шипение змеи, — сказал лейтенант.

— Расскажите, Вячеслав Иванович! — обратилась хозяйка к Добрушину.

— Во время боя, да еще жаркого, не замечаешь интонаций снарядов. У каждого матроса и офицера свое боевое задание, и они всецело заняты выполнением его. В бою слишком много снарядов падает около действующих лиц, не причиняя вреда, и создается впечатление, что ты работаешь в заводе, где, как вам известно, удары тысячепудового парового молота и грохот станков работающие воспринимают как необходимые звуки на протяжении трудового дня.

— Это вы правильно сказали, Вячеслав Иванович, — заметил Пылов. — Но времена наступают все ужаснее и ужаснее. Механизмы японцев действуют точно. Прямо не знаешь, куда деваться от металла. Раньше, бывало, залезут обыватели в блиндаж и успокоятся. Шутки, анекдоты. А теперь женщин обуял неописуемый страх: они трясутся, слышно, как у них стучат зубы… пахнет валерьяновыми каплями. И мужчины перетрусили… Все сознают, что блиндаж, прекрасно оберегавший от шестидюймовых снарядов, не устоит под ударом сверхбомбы. В прошлую ночь никто не остался дома, все сгрудились в подземном помещении… хотя, собственно, глупо прятаться. При попадании будет больше жертв…

— Куропаткин выручит, — засмеялся лейтенант.

— С ним что-то неладно. По китайским слухам, он отступает и отступает.

— Заманивает, — процедил сквозь зубы. Вячеслав Иванович.

— А мы-то его ждем? — вздохнула Серафима Прокопьевна. — Как-то была буря. Молнии смешивались со вспышками орудийных выстрелов, а грохот орудий — с раскатами грома. Спавший на дворе мальчуган наших соседей подбежал к двери и закричал: «Мама, буди папу — Куропаткин идет».

Вошел Инов.

— Ну как ты, мой дружинник? — улыбаясь, спросила Серафима Прокопьевна.

— Досталось нам сегодня от Стесселя… Вот хам! Какая мерзкая туша!

Гости и жена удивленно посмотрели на Инова.

— Копаем мы сегодня ход сообщения через дамбу в Новый город. Работаем усердно, не оглядываясь, чтобы скорее кончить опасное поручение. Вдруг слышим: «Сволочи, прохвосты, пьяницы, кто у вас распоряжается?» Старший вышел вперед. «Почему честь не отдаете?» — «Виноват, ваше превосходительство, работали и не заметили». — «Самовольничать? Я вас пороть буду без устали!»

Инов вздохнул:

— Свиноподобное ничтожество. Люди работают, гибнут, а он, объевшись поросятины, с жиру бесится.

— Можно? — в дверь постучались. Вошли новые гости: доверенный фирмы «Чурин и К°» и служащий банка.

— А вот еще наши дружинники, — сказал, улыбаясь, Инов.

— Слышали? Иностранные корреспонденты были японскими шпионами, а Стессель и Стесселиха угостили их шикарным обедом, — начал рассказывать доверенный.

— А затем их водили по крепости, потом отпустили… Вот какие у нас разини! — вставил служащий банка.