Портартурцы
Шрифт:
— Теперь я вам верю, — прервал девушку капитан Резанов. — Я вот лежу и думаю: как много времени вы затрачиваете на нас, на одного меня…
2
Резанов внимательно обводил глазами карту Китая. У его изголовья были Гонконг, Кантон, Шанхай, немного правее — Желтое море и Квантуй. Все города главного иностранного влияния в Китае были оттенены цветными карандашами. Карта носила следы чьей-то внимательной работы. Гонконг и Вей-хай-вей были обведены синим карандашом; Шанхай — синим, красным, желтым и коричневым; кругом Кантона также была радуга красок; вокруг Циндао красовался желтый кружок, а вокруг Артура и Ханькоу — коричневый.
На табуретке, приставленной к кровати, лежали книги: «Принципы жизни Китая» Георгиевского, «Китай и китайцы» Эрнеста фон Гессе-Бартега.
Приносимые Валей книги Резанов прочитывал внимательно. Из рассказов капитана Валя узнала, что Китай по своему географическому положению находится в хороших условиях: по стране протекают величайшие в мире реки, лессовая почва плодородна, минеральные богатства в недрах еще не тронуты.
— Народ Китая — исключительной душевной чистоты, — говорил капитан. — С китайцами можно жить, работать, им можно доверять. Правда, как и во всякой стране, есть отребья, но их незначительное количество. Китайские законы суровы к нарушителям семейных и общественных традиций: преступникам, избегающим карающего меча, приходится спешно бежать за границу или на далекие окраины.
Но страна все же отстала, — продолжал Резанов. — Разве это неудивительно, что при наличии природных гаваней, при четырехсотмиллионном населении у китайцев нет своей промышленности, железных дорог, нет своего могучего боевого флота. Китай щиплет Япония. В Китай въелись европейцы. Они образовали на его теле свои очаги, они высасывают соки из тружеников, и, что всего ужаснее, при помощи самих же китайцев, так называемых компрадоров…
Вы понимаете, Валентина Модестовна, что значат эти цветные обозначения, сделанные рукой, вероятно, очень вдумчивого человека?.. Это язвы страны! Это ее болячки! — воскликнул Резанов тем несколько визгливым голосом, которым он командовал в минуты исключительного напряжения боя. — Да, да. Это нарывы, гнойные нарывы. Смотрите, сколько концессий, сколько сеттльментов, и в самых лучших точках. Вот вам Шанхай при устье реки, по которой на тысячу верст могут подниматься огромные океанские пароходы, совершающие рейсы от Ханькоу во все порты Европы и Америки, не говоря уже о самой Азии… Вот Кантон при устье реки Жемчужной. А вот Тяньцзин… Я вас не задерживаю?
— Пожалуйста, это мои часы. Я уже кончила дежурство.
— Я воочию убедился, какая это ужасная штука сеттльмент, — продолжал Резанов. — Три года тому назад мне это, правда, в голову не приходило. Но для ясности я расскажу вам по порядку… На Дальний Восток я прибыл с одной из воинских частей на пароходе Добровольного флота. В Гонконге нашему судну потребовалось чистить котлы, и оно задержалось на три дня. Кантон там под боком. Это старинный, интереснейший город с населением свыше одного миллиона. Сели мы, офицеры, на местный пароход и поехали. Кантон сам по себе очень красив. Город расположен по склону горы. Устье реки Жемчужной полно своеобразия. Широчайшая река течет среди низких берегов, около которых снует неисчислимое количество джонок. Вы и представить себе не можете, как захватывает это скопление пароходов, катеров и джонок. Почти все джонки двигаются при помощи длинных весел, опущенных лопастями в воду. И кто же орудует там этими огромными веслами? Как вы думаете? На девяносто процентов — женщины! Босые, в коротких штанах немного ниже колен, в куртках с широкими рукавами и большим вырезом у шеи, они стоят на самом борту и легко ворочают балансирующее на железном шпенечке весло. Частые толчки лопасти то вправо, то влево, под углом в девяносто градусов толкают лодку вперед. У половины этих работающих веслами женщин были привязаны на спинах грудные дети.
У нас реки — водные дороги. У китайцев они — многолюдные водные улицы, на которых круглый год, день и ночь, кипит жизнь. У нас на улице живет незначительное количество бездомных бродяг. Во всем Китае на реках живут постоянно, не имея клочка земли, несколько миллионов семей! Члены этих семей, родившиеся на лодках, так и проводят всю жизнь, передвигаясь но широкой мутной реке, дающей им средства к существованию. На лодках празднуют рождение человека, его женитьбу, на лодках же везут его в гробу, чтобы похоронить где-нибудь на берегу в пустынном месте. Только умерши, китайский бедняк получает право на два метра земли. Но и смерть не всегда дает это право. Много, очень много трупов, зашитых в мешок с камнями, сбрасывается в воду. И тогда река делается истинно родиной: на ней человек проводит все свое существование от первого крика до нетления костей.
Китайские суда! Любое из них годилось бы в музей. Наиболее многочисленны на Жемчужной реке рыбачьи лодки. Все они колышутся на воде с сетями, удочками и карморанами, этими оригинальными птицами, которых местные жители приучили целый день с бесконечным терпением таскать для своих хозяев рыбу.
Жизнь кипела и, вероятно, так же кипит и сейчас… На реке в Кантоне и его окрестностях живет на лодках семьдесят тысяч семей. Они не имеют клочка земли. С ними куры, поросята, кошки, собаки, привязанные веревочками и цепочками к брусьям лодок… Все семьдесят тысяч семей изнуряют себя работой. Они тратят нечеловеческие усилия, чтобы прожить — прожить впроголодь, без надежд на будущее. И вот слушайте. Пароход прибыл в Кантон. Мы все на рикшах отправились в наше консульство.
Подъезжаем к мосту через какой-то канал. Стоп! Дальше на рикшах нельзя. Дальше, видите ли, сеттльмент, и туда китайским кули вход запрещен, а после восьми часов вечера — вообще всем китайцам. Мы спрашиваем по-английски, как называется это место. «Шаньмянь», или «Шамен», — отвечают нам. Вот так штука! Смеемся. Для всех вход свободен — пожалуйста, господа европейцы. Я засмотрелся на джонки, которые чернели, точно жуки-плавунцы, и плотно прижимались бортами одна к другой. Своими широкими носами они касались той стороны канала, которая граничила с городом. Товарищи толкают меня: «Идем»! Я оглянулся и увидел около десяти пар рослых китайцев, тащивших на согнутых палках тяжелые ящики. «Что это такое?»— опросили мы по-английски у сторожа моста. «Это серебро для европейских банков», — ответил он…
Мы пошли по Шамену. Это небольшой искусственный островок, обсаженный у воды тенистыми деревьями. Островок был сделан силами китайских женщин, которые день и ночь таскали с грузовых джонок песок и щебень. Не без участия женщин строились и дворцы для европейских консульств, банков и роскошные жилища…
Но я отвлекся. Я хотел сказать, что Китаю нужно не опий покупать, а требовать от европейцев машин и машин. Но кто это сделает? Правительство слишком дряхлое. Купечество развращено, крестьянство невежественно и разбросано, а рабочих нет. Есть студенческие организации, но это слишком мало для коренного переворота, это слишком незначительное ядро.
У меня последние дни, Валентина Модестовна, очень странное состояние. После того как я лишился ног, я получил как бы другую голову. Не мою, немного забавного, но храброго капитана Резанова, а голову… голову… подойдите сюда поближе, — сказал с пылающим взором Резанов. И когда Валя приблизилась, он тихо, чуть слышно сказал: — Голову бунтаря… Я вам вполне доверяю… Ведь вслед за моими ногами отхряпана будет еще не одна сотня тысяч прекрасных голов… Но горше всего то, что ждать хорошего нечего. Наш флот утопили в гавани, вместо того чтобы утопить его далеко в открытом бою, утопить безвозвратно и с повреждениями для врага… Вся эта мразь, в чьи руки попал после смерти Макарова флот, думает о своей шкуре. Это мое мнение касается и верхов морского командования. Остальная масса офицеров умеет умирать, я это видел… Зачем маринуют здесь броненосец «Севастополь»? Вооружить его до зубов, а возможно и еще пару броненосцев, и пустить их с оставшимися миноносками в ночную вылазку. Операция должна удасться. Теперь так темно и так длинны ночи. Смело, настойчиво… и, смотришь, оторвались от проклятой крепости. Ну, а если гибель, то лучше в открытом бою… Ах, Валентина Модестовна! — Резанов круто повернулся. — Каждое оставшееся здесь судно ляжет огромной тяжестью на соотношения наших морских сил с Японией в будущем. Пусть не у нас, так и не у них. Не может быть, чтобы ничего нельзя было придумать. Погибающие броненосцы давят на меня, тянут меня в пропасть…
— Стоп! Довольно. Какая я жестокая, что заставила вас так долго говорить. Ни слова! Успокойтесь.
— Нет, нет, вы не уходите. Ваше внимание к моим мыслям может отсрочить.. — Капитан, потупившись, осекся. — Я вас слушаюсь. Ни слова больше. Зачем?
Глава шестнадцатая
1
Капитану Резанову принесли костыли, чтобы он приучал себя к передвижениям по комнате.
— Славный подарок! — скрипя зубами, выкрикнул он, рассматривая новенькие, выкрашенные в черную краску костыли. Резанов сидел на кровати, опершись спиной о стену, и вертел, вертел бесцельно то один, то другой костыль. — К черту полировку и лак! — Костыли брякнули о пол.
И сразу злоба притихла, и лицо капитана залила краска стыда перед сестрой милосердия, которая сидела за столом и что-то писала. Она обернулась на звук, грустно улыбнулась.
Чтобы унять бушевавшую в нем горечь, Резанов выпил залпом стакан холодной воды и лег, уткнувшись головой в подушку. Тело его вздрагивало, зубы стучали, руки не находили себе места, пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, царапая постель. Резанов прекрасно сознавал, что это глупо, недостойно человека, который сам был свидетелем тысячи адских мучений. Но сдержать себя в эти минуты первого знакомства с костылями он не мог. Его охватило отвращение к самому себе.