Чтение онлайн

— Как дела? Каково настроение солдат, Александр Викторович?

— Знаете, не ожидал от них такой прыти. В бой рвутся. Кричат: «Крепость не сдадим, пусть штурмует».

— Глупые, неужели они не сознают, что при взятии штурмом всех их и нас переколют?

— М-м, да! Это пожалуй. Но это еще не скоро случится.

— Я уже не раз слышала от вас это «не скоро случится», — саркастически улыбнулась Вера Алексеевна. — В обстановке приступа разве можно будет так рассуждать? Один час, хотя, что я говорю, каких-нибудь пять — десять минут могут решить дело. Вспомните август. На волоске висели. Спасли матросы, но они тогда, по вашей же теории, свеженькие были, необстрелянные, а теперь после Высокой и вот этих последних боев все сравнялись. А еще я слышала, что атака не удалась барону Ноги вследствие отказа одного полка идти на Китайскую стену.

— Откуда у вас такая несуразица, Вера Алексеевна! — воскликнул Фок.

— Вот видите, я и поймала вас, старую лису, на слове. Вы, генерал, верите в поголовную храбрость японских солдат и офицеров, а следовательно, уверены, что неприятель добьется своего в ближайшие дни… Но, между прочим, факт остается фактом. Был такой случай. Мой Прокоп лучше многих знает положение на огневом кольце и настроение солдат.

— Позвольте, Вера Алексеевна, побеседовать с ним.

— Прокоп! — крикнула генеральша на кухню.

— Чего изволите, ваше высокопревосходительство? — услышал Фок из-за портьеры, и сейчас же у порога гостиной стал, вытянувшись, среднего роста широкоплечий солдат. В его скуластом лице была смесь славянских и некоторых монгольских черт. Густые русые усы, хорошо зачесанные и закрученные, оттеняли сочные красные губы небольшого рта. Широкий, но не высокий лоб без морщин выдвигался над серыми глазами и красивым носом. Прокоп был чисто выбрит. Воротник нижней рубашки выделялся узенькой белоснежной кромкой вокруг округлой шеи денщика.

— Здорово, братец.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.

— Скажи, братец, что ты там слышал об отказе японских солдат наступать и от кого?

Прокоп спокойным голосом передал историю, только что рассказанную генералу женой Стесселя.

— У тебя в окопах земляки есть, так как же они думают вообще после этих боев?

— Слабина у японцев большая. Поднажать бы на них.

— Но они же храбро дерутся.

— Что правда, то правда. Храбрость одно, сила другое. Кабы напирать — они давно ушли бы.

— Что ты говоришь? — удивленно улыбаясь, воскликнул Фок.

Вера Алексеевна морщилась, как будто у нее болели зубы.

— А наши контратаки все отбили. На Хуинсане, Зеленых горах, на редутах. Земляки твои, вероятно, знают об этом… Нарвались мы, — подзуживал Фок Прокопа.

— Все это не от солдатов зависело, а от офицеров! — выпалил денщик. — Судили же, ваше превосходительство, Лопатина, ругали же вы сами Фофанова.

— Да, да, голубчик, ты прав. Но ведь в конце концов мы не выдержим, придется сдаваться.

— А Куропаткин, а Балтийская эскадра?

— Представь себе, они чуть-чуть запоздают.

— Будем биться до последнего и в бою падем.

Вера Алексеевна нервно вздернула плечами и отвела взгляд от Фока и Прокопа. Ее полное лицо покрылось красными пятнами, а серые глаза наполнились злобой. Разговор ей не нравился, и она с хрипотой в голосе сказала:

— Иди достань из погреба консервированных фруктов.

— Вот они все так на позиции, — сказал торжественным голосом Фок: — Сердце радуется, глядя на них.

— И очень жаль, что их убивают в окопах, — усмехнулась генеральша. — Вы все еще проповедуете редкое размещение солдат?

— Только в этом суть обороны.

— Чем тоньше нитка, тем легче рвется.

— Но это ведь нитка из русских солдат, Вера Алексеевна.

«Странный человек, — подумала, поморщившись, генеральша. — Думает одно, а делает другое. Нет последовательности. Порывы до слез, а распоряжение не военачальника, а комика в водевиле. В этом несомненные плюсы: попаясничает и испугается действительной опасности».

— Что с вами? У вас зубы болят?

— Да, да, — спохватившись, что выдала волнение, сказала Вера Алексеевна. — Вы правы, Александр Викторович, русских трудно сбить. Нам бы с Японией в союзе, наделали бы хлопот европейцам.

— А это идея! — Фок заходил по комнате крупными шагами.

В передней раздался голос Стесселя.

После обеда у генеральши Фок ушел к себе, Стессель, позевывая, приказал адъютанту ознакомиться детально с новой запиской Фока и через час доложить свои соображения о ней.

— Вы устраивайтесь в моем кабинете и работайте, а я вздремну малость, так, на случай ночной тревоги.

— Конечно, конечно, выше высокопревосходительство.

— Что там еще снесла наша старая курица? — Стессель рассмеялся. При адъютанте он всегда высмеивал Фока и его идеи. Он считал себя много выше других генералов и иронией к их предложениям хотел показать, что не нуждается в советчиках. — Надоел он со своими записками. И, как вы знаете, ничего примечательного, — проговорил Стессель, удаляясь в соседнюю комнату.

Адъютант улыбнулся. Он уже не один десяток раз слышал эту реплику, которую Стессель считал весьма остроумной.

— Конечно, конечно. — Адъютант еле сдерживал смех. Он одинаково презирал как Фока, так и Стесселя и в одинаковой мере льстил им. Ему хотелось получить высшую награду. Он считал, что уже заслужил ее. Поездки на огневую линию опасны, а адъютант совершал их почти каждый день. Правда, все проходило благополучно: у него ни одной царапины.

«Зачем для георгиевского креста обязательно нужна рана? — часто думал адъютант. — Геройский поступок или методичное выполнение поручения во время боя есть стимулы для награды. Допустим, я не совершил подвига, но работа и это дьявольское мыкание…»

Адъютант тяжело вздохнул. Поправив свои усики стрелками, он развернул записку и с досадою прошептал:

— На десяти страницах! И когда успевает? Это не только старая, но и чертова курица! Бывать бы ему почаще на фортах, меньше бы философствовал. Не генерал, а фельетонист какой-то, — поморщился адъютант, прочитав первые две строчки записки:

«Осажденную крепость можно сравнить с организмом, пораженным гангреною. Как организм рано или поздно должен погибнуть, так равно и крепость должна пасть».