Чтение онлайн

Арабский язык — как всасывающий и нагнетающий насос, в нем мечутся туда-сюда «х», которые могли родиться только из обозленности, из желания дать отпор противнику и своим собственным соблазнам.

Их письмо — как стрела. Все алфавиты состоят из букв, заполняющих какую-то площадку: либо отрывистыми штрихами (как в китайском), либо обводящими линиями (иврит, санскрит, мексиканский и пр.). {54} Арабское же письмо — сплошная траектория, [14] одна линия, составленная из линий. В арабской вязи все стрелы прямые-прямые, и между ними вклинивается порой рассекающий диакритический знак. Их письмо — настоящая стенография, писать такими буквами вчетверо быстрее, чем латинскими (турки, которые только что перешли на другой алфавит, испытали это на собственной шкуре).

Гласные они в расчет не берут, только согласные; гласные же — дурной плод и неподобающее удовольствие. Они не пишутся — их пропускают, и произносят все гласные примерно как немое «е» во французском — букву из праха, которую сохранили, потому что не было способа от нее избавиться.

Вся работа поэтому ложится на согласные. Против согласных никто ничего не имеет — все строго, никакой роскоши.

Араб благороден, целен, яростен.

Арабская притча настолько вычищена, что в ней вообще ничего не остается, кроме какого-то напряжения, точного слова, сжатой формулировки… Краткие сентенции, краткая развязка.

В притче все спрессовано.

Внутри мечетей пусто, это разноцветная тюрьма.

Араб смел и держится по-рыцарски.

Каждое из этих качеств — противоположно качествам индуса. Хоть бери и сравнивай по пунктам.

Несмотря на их многочисленность, индийцев множество раз завоевывали. Александр Македонский, греческие цари, гунны, монголы, англичане, кто их только не побеждал — они уже восемьсот лет как потеряли независимость.

Еще и сегодня один гуркх (это потомки монголов, живущие на северо-востоке Бенгалии) подчиняет себе десятерых бенгальцев{55} и запугивает, таким образом, еще сотню.

Все это тоже не поддается простому объяснению, хотя почувствовать это просто.

Первая причина — это природная склонность к пораженчеству, свойственная в глубине души каждому индийцу. Стоит королевскому слону струсить и повернуться к неприятелю задом, и уже вся армия в панике.

Естественно, на слона полагаться не стоит. Его и хлопушка обратит в бегство. Слон спокоен. Но у него ни малейшего хладнокровия. Внутренне его лихорадит. Чуть что не так, он теряет голову, и тогда надо, чтобы перед ним оказался, как минимум, многоэтажный дом, чтобы его остановить. Даже когда у него просто брачный сезон, слон теряет голову. Спасайся кто может, а то худо будет. Господин слон жаждет заняться любовью.

К тому же он мстителен, как любой слабак. А о его взгляде лучше говорить не будем. Всякого, кто любит животных, разочаровывает слоновий взгляд.

Теперь представьте себе армию из тысяч слонов, такого же числа колесниц и шестисот тысяч человек (такое войско выступало против Александра, против многих завоевателей), и вы поймете, какой из этого может выйти базар.

Все это изобилие должно очень радовать индийцев, но маленького войска из десяти тысяч хороших пехотинцев достаточно, чтобы обратить их в бегство.

Учтите еще, что в прежние времена индусы использовали шантры, магические заклинания.{56}

Не будем отрицать ценность магии. Но все-таки ее действия недостаточно. Психическая подготовка — дело медленное. Человек быстрее убивает ударом сабли, чем при помощи магии. Своей саблей он может воспользоваться в любую минуту, ему не надо готовиться и затачивать ее после каждого убитого врага, любой дурак может махать саблей, и двадцать тысяч дураков собрать вместе легче, чем двадцать хороших магов.

Индус поклоняется всему. Но это у него не единственное чувство.

Он послушно или благоговейно входит в контакт с живыми существами и даже вещами и преображает их.

Когда бенгалец женится, ему недостаточно просто повесить на шею своей будущей жене шнурок с маленьким золотым кулоном, который носят замужние женщины, — символ брака. Нет, он помещает этот кулончик на кокосовый орех, ставит в вазу, наполненную рисом, и совершает перед ним обряд с воскурением фимиама, а потом просит помощников благословить этот кулон. Супруги вдвоем прикасаются к соли, рису, другой повседневной пище.

Один раз в год земледелец берет свой плуг, грабли, мотыгу и кланяется этим товарищам по работе, выражает им свое почтение и просит соблаговолить помогать ему и дальше.

Хотя бы на один день плуг становится хозяином, а земледелец — слугой. Плуг принимает почести, сохраняя всегдашнюю неподвижность, и так каждый земледелец собирает свои инструменты и выражает им свое благоговение и покорность.

Индус не стал устанавливать отношений равенства между собой и окружающим миром. Если он видит кого-то, чье положение выше, он склоняется и прикасается лбом к его ноге.

Жена ему поклоняется. Она не ест вместе с ним. Сам же индус боготворит своего ребенка, и они не выглядят словно самец и самка, как это бывает в Европе даже в самом приличном обществе — вот уж настоящий кошмар. Он зовет своего сына «папа». А иногда с прелестной покорностью даже называет жену «мамочкой».

Индус молится всему. В человеке, который не молится, чего-то недостает (молиться — это даже важнее, чем любить).

Индусы — мастера придавать вещам и поступкам особый смысл. Им нравится давать обеты.

Я видел в Чандернагоре молодых мужчину и женщину, которые, поженившись двенадцать лет назад, день в день, дали обет целомудрия на двенадцать лет. Духовник, сидя на земле между супругами, которые, как и он, сидели, произнес небольшую речь…

Я украдкой рассматривал невесту, разглядывал жениха.

Ни разу, ни разу в Индии я не видел по-настоящему красивой молодой женщины. Они все быстро продвигаются по дороге, ведущей к старости, и, несмотря на всю скромность, в них чувствуется какая-то обреченность или еще что-то такое. Но этой женщине была открыта какая-то непомерная радость. Что-то чудесное, особая чистота — ни постная, ни аскетическая, какое-то богатство, которое она не выпячивала, но была им переполнена. И жених, что встречается редко, был тоже красив, и что в Бенгалии еще большая редкость, в нем была сердечная скромность и сдержанность. Оба совершенно здоровые, а лет им было — ей около двадцати четырех, ему двадцать пять. Они навсегда останутся у меня пред глазами. Такая трогательная сдержанность. Подумайте, они двенадцать лет вместе, такие молодые, такие… «привлекательные», и любили друг друга, было в этом поразительное счастье, совершенно индийское, которое я так хотел бы испытать.

Кто из нас не читал этих романов, где из-за одного недосказанного слова, из-за того, что кто-то в определенный момент не поднял глаз, два любящих сердца оказались разлучены на многие годы? Девушка хотела сказать «да», хотела улыбнуться… Неизвестно почему она застеснялась, и теперь понадобится три согни страниц, чтобы все уладить. А до чего просто все было сначала, до чего просто…

Для бенгальцев это нормальный ход вещей. Они предпочитают лучше сожалеть об упущенном, чем действовать слишком поспешно. Когда они влюбляются, режиссеру (в бенгальском фильме) [15] ни в какую не удастся заставить их выразить свое чувство. Они не смотрят друг на друга, ни разу не улыбнутся, не подадут никакого знака, ресницы у них не дрогнут, они только становятся еще немножко медлительнее, чем обычно, — и расходятся. Сами понимаете, как им потом нелегко разыскивать милое их сердцу видение. Они никого не расспрашивают. Нет, им куда больше нравится жевать жвачку. Они переполнены, остальное не имеет значения, они теряют вкус к еде и питью, но не делают ничего. Единственного слова было бы достаточно, чтобы предотвратить массу недоразумений. Но нет, они его не произнесут. Они согласны даже страдать, так им нравится ситуация, когда атмосфера сгущается. Им приятнее ощущать грандиозное действие судьбы, чем совершать свои собственные невеликие действия. Они сделают семь вдохов-выдохов, перед тем как заговорить. Они не хотят ничего делать сию же минуту. Если выдерживать определенную дистанцию между собой и действием, между собой и своими поступками, то даже если вы совсем не склонны к колебаниям — вам никогда уже ничего не успеть «вовремя».