Чтение онлайн

Прибыв в Симбирск, Державин, не теряя времени, явился в штаб к главнокомандующему Петру Панину, готовый получить от него поручения. Дежурный адъютант встретил его в приемной с ледяной вежливостью и тут же скрылся за дверью кабинета. Вернувшись, учтиво предложил подождать минут пять. Державин принял слова "пять минут" дословно и стал прохаживаться у двери, не садясь в предложенное кресло. Но через полчаса ожидания все-таки сел: голова закружилась, сказывалась слабость от потери крови.

Прошло около часа, прежде чем в кабинете Панина звякнул колокольчик. Адъютант вскочил, рванулся к начальнику, и вскоре Державин услышал из-за двери небрежное: "Он еще здесь? Ладно, приму!"

Обида кольнула сердце. Разве он добивался этой аудиенции? Разве явился не по личному приказанию самого Панина? Никогда Бибиков не заставлял его ждать в приемной, всегда принимал радушно, как родного и называл "мой герой"!

Но десять лет солдатчины приучили его скрывать личные чувства и во всем строго следовать артикулу. Так было легче переносить тяготы военной службы и усмирять бури душевные.

Войдя в кабинет, Державин увидел двух генералов. Один из них, весьма упитанный, в новеньком мундире при полных регалиях и в тщательно завитом парике сидел за массивным письменным столом и что-то торопливо строчил, брызгая чернилами. Другой — худощавый, без парика, лысоватый со лба, сидел поодаль в кресле. Державин вскинул руку к треуголке:

— Господа генералы, имею честь прибыть в ваше распоряжение! Гвардии поручик Гавриил Державин!

Тот, кто сидел за столом, нетерпеливо махнул рукой:

— Тише! Не на параде! Пфе… Быстро прискакал, поручик! От Пугачева удирал? Шкуру свою спасал? Молчишь? А ведь я все знаю про тебя! Решил стяжать себе славу — Пугачева поймать! Ну и как, поймал?

Не готовый к столь грубому тону, Державин на мгновенье опешил.

— Ваше превосходительство! Я и не предполагал ловить Пугачева самолично. Главнокомандующий Бибиков лишь поручил мне…

Он замолчал, почувствовав, что упоминание о Бибикове вызвало неудовольствие начальства.

— Вы, наверное, хотели сказать "покойный главнокомандующий"? Войсками ее императорского величества ныне командую я, генерал-аншеф Панин! Впрочем, откуда вам это знать, коли вы отсиживали зад в Малыковке?

— Ваше превосходительство! По роду службы я состоял в следственной комиссии и выполнял личные поручения генерал-аншефа.

Панин саркастически усмехнулся.

— Даже не спрашиваю, какие! Отныне сие ведомство переходит под начало Павла Сергеевича Потемкина. Слыхали о таком?

— Верно, кузен Григория Александровича?

Панин не ответил, усмехнулся и обратился к лысому генералу, внимательно слушавшему разговор:

— Заметьте, Иван Иванович, как осведомлены обо всем наши разведчики! — Он помолчал задумчиво, потом снова обратился к Державину: — Поскольку, поручик, вы обо всем и обо всех наслышаны, то, видимо, должны знать и моего гостя?

Державин никогда не видел этого лысого генерала, которого Панин назвал Иваном Ивановичем… И вдруг в памяти пронеслись слова Бибикова, произнесенные в Казани в начале войны: "Эх, если бы прислали Ивана Ивановича Михельсона, моего старого друга…"

И он решил рискнуть.

— Разумеется, знаю, ваше превосходительство! Кто же не знает прославленного полководца, генерала Михельсона?

Панин крякнул, как утка, и рассмеялся. Раздражение, вызванное появлением Державина, слывшего правой рукой Бибикова, стало угасать. "И впрямь толковый офицер", — подумал генерал-аншеф.

Он стал прохаживаться по кабинету, потирая лоб, словно обдумывая что-то. Потом остановился и спросил доверительно, понизив голос:

— Послушай, любезный друг мой, раз ты все и всех знаешь, стало быть, сможешь опознать и Емельку?

Державин вздрогнул. Вот этого он не ожидал услышать! Неужели Пугачев пойман? А Панин продолжил насмешливо:

— Ну чего дрожишь? Или при одном имени злодея струсил? Или харю его не разглядел, пока драпал от него из Малыковки?

Не обращая внимания на хамство и издевательские намеки, Державин думал лишь об одном: кто смог выполнить то, что составляло главную цель его операции? Неужели…

— Суворов! — словно в ответ на его размышления, негромко сказал генерал Михельсон. — Вот кому достанется слава победителя Пугачева…

Панин, сокрушаясь, покивал:

— Слава — дама капризная, Иван Иванович, и часто несправедливая. Кто-то воевал, проливал кровь, окружал и обращал в бегство вражескую армию. А кто-то пришел на готовенькое и без труда захватил лиходея. Но делать нечего, раз поймал — пусть сам и везет Емельку в Москву! — Панин замолчал, недовольно барабаня пальцами по столу, потом через плечо насмешливо бросил Державину. — Тебе небось тоже завидно, а, господин разведчик?

Проскользнувшее слово "тоже" наводило на мысль, что Панин сам завидует Суворову, но Державин ответил невозмутимо:

— Никак нет, ваше превосходительство! Самозванец в руках правосудия — вот что главное. А кому именно довелось его поймать, на то воля Божья. Если Господь возложил сие великое дело на Суворова — значит, счел его достойнее других.

Панин хмуро сверлил глазами Державина, обдумывая, не содержится ли в его словах некоего нравоучения, но, не найдя ничего предосудительного, криво усмехнулся и сердито тряхнул колокольчиком.

— Емельку ко мне! — приказал он вбежавшему адъютанту.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Все замолчали в томительном ожидании: и агрессивный Панин, и молчаливый Михельсон, и вынужденный обороняться Державин. Так они сидели в ожидании, пока наконец в коридоре не раздались грузные шаги, сопровождавшиеся мерным позвякиванием металла: "Дзень… дзень… дзень…"

Шаги приближались, и странный, леденящий душу звон становился яснее и громче. У двери на миг все смолкло. Потом дверь распахнулась, и в кабинет тяжело вошел закованный в кандалы бородатый мужик лет сорока с черными глазами, сверкающими из-под косматых бровей. Державин узнал его сразу Охранники слегка подтолкнули арестанта в спину, и от их легкого тычка он вдруг рухнул на колени посреди комнаты.

— Что с тобой, Емелька? Здоров ли? — с притворной озабоченностью спросил Панин.

— Ночи не сплю, ваше сиятельство, все плачу! — жалобно протянул Пугачев.

— Ты бы лучше молился! Намедни повезут тебя в Москву. С почетом поедешь, как настоящий царь. Пфе-пфе… Надеюсь, за все сполна получишь, по заслугам. Молись и уповай на милость государыни. Допрашивать тебя будем завтра, готовься врать складно. А теперь вон с глаз моих!

Поднимаясь с колен, Пугачев взглянул на поручика и с ухмылкой подмигнул ему, как старому знакомому. Державин вдруг подумал, что вся эта сцена была разыграна для того, чтобы унизить его, а вместе с ним и всю следственную комиссию — детище Бибикова.