Чтение онлайн

— А это еще кто?!

— В шлеме и латах? Минерва…

— Нет, я про другую!

— Истина, ваше превосходительство.

— А почему она… гм… без одежды?

— Истину принято изображать обнаженной, ваша светлость! Есть даже такое выражение: "голая истина".

Князь с досадой крякнул, подумал, почесал в затылке и изрек:

— Нет, братец… Вели ее немного прикрыть!

Державин улыбнулся. Ему не раз доводилось быть свидетелем того, как в департаменте с ведома Вяземского, а иногда и по его прямому приказу "слегка" прикрывали истину.

На новой службе Державину платили вдвое больше, чем в полку. Но и расходы теперь у него были немалые. В Сенат полагалось приезжать в своем экипаже, и, кроме того, он должен был снять приличное жилье. Волей-неволей приходилось соответствовать статусу.

Через несколько дней пришло долгожданное письмо от Марии Бастидоновой. В учтивых выражениях она благодарила Державина за присланную книгу и приглашала в гости на обед по случаю Рождества Пресвятой Богородицы. Сердце его затрепетало. Вмиг все житейские неурядицы показались ему ничтожным по сравнению с тем, что он вновь увидит Катю.

Он прибыл к Бастидоновым в новом чиновничьем мундире, в собственной карете, окрыленный самыми радужными надеждами, помолодевший и красивый.

Мария Дмитриевна приняла его радостно, поздравила с новым чином и представила гостям, многие из которых когда-то служили при дворе покойного императора Петра III. Державин оглядывался, ища Катю, но от волнения кружилась голова и все плыло перед глазами… Хозяйка пригласила гостей на веранду посмотреть начавшийся крестный ход. Когда гостиная опустела, он наконец увидел ту, которую искал…

Катя сидела на диване с книгой, казалось, совершенно безучастная к празднику. Чувствуя невольную дрожь, Державин подошел, поздоровался и учтиво попросил позволения сесть рядом. Она подняла на него огромные темные "португальские" глаза и спрятала книгу, прикрыв ее оборками воздушного нежно-сиреневого платья.

— Рада видеть вас, Гавриил Романович. Прошу, присядьте…

Он подвинул кресло и сел напротив. Мило покраснев, Катя стала благодарить его за неожиданный подарок. "Никогда не была знакома с настоящим поэтом", — наивно призналась она.

В гостиной они были одни, другие гости ушли на веранду и, оживленно беседуя, созерцали крестный ход. Неведомое доселе невыразимое сладостное чувство охватило Державина, оказавшегося рядом с юной девушкой, по-видимому, не менее взволнованной, чем он. Но оба старались не показать своего душевного состояния и любезно улыбались друг другу. Державин рассказал, при каких обстоятельствах впервые увидел маленькую Катюшу, как держал ее на руках и как она не хотела от него уходить. Катя искренно рассмеялась:

— В то время мне было два года!

— А мне — девятнадцать!

Они замолчали, глядя друг на друга, вероятно, мысленно посчитав: теперь 17 и 34.

— Я вдвое старше вас, — с грустью сказал Державин.

— Уже через год этого не будет! — порывисто возразила Катя и прикусила губу. В ее словах прозвучало нечто обнадеживающее, словно она его успокаивала.

Державин был очарован. Как пристал ей этот нежный румянец на щеках! Несмотря на черные волосы и брови, ее кожа была не смуглой, а светлой, с легким бронзовым оттенком. Яркие губы и белоснежные зубки неудержимо манили его, но он не мог позволить себе пристального взгляда. Видно было, что барышня получила хорошее воспитание.

— Что вы читали? — спросил он, желая перевести разговор на другую тему, но, к его удивлению, Катя еще пуще смутилась.

— Так, ничего…

— Простите, ради бога! Однажды я задал тот же вопрос и обрушил на вас гнев матушки. Если б вы знали, как я клял себя за это!

— Что вы, Гавриил Романович! Я давно не сержусь, да к тому же вы были правы: "Венецианская монахиня" — пустое чтение. Есть книги получше!

— Какие, сударыня?

Она не успела ответить, потому что гости стали возвращаться с веранды: крестный ход, миновав дом Бастидоновых, направился к храму. Подождав, пока все соберутся, Мария Дмитриевна пригласила гостей на праздничный ужин. Державин галантно предложил руку Кате, и та, не сумев скрыть радостной улыбки, отправилась с ним в столовую. На ходу он успел бросить взгляд на диван и увидел оставленную Катей книгу. Это были его "Читалагайские оды"…

После ужина гостей позвали в залу, где три скрипки и старый клавесин наигрывали менуэты и полонезы. Державин сразу признался Кате, что в танцах не силен. Брал когда-то уроки в танцклассе Казанской гимназии, но без практики все забыл… "Впрочем, полонез очень напоминает церемониальный марш на параде, — пошутил он. — Рискнем?" Катя радостно подала ему руку.

Полонез — чопорный, но несложный танец. Надо только следить за общим строем и не становиться впереди всех. Именно первая пара ведет остальных то влево, то вправо или разделяет строй кавалеров и дам "прочесом". Державин все схватывал на лету, вызывая одобрение прекрасной Плениры, но в какой-то момент; после нескольких перестроений, они оказались первыми. Не зная, что делать дальше, Державин оглянулся на выстроившиеся за ним пары и шутя скомандовал: "Левый, стой! Вправо заходи!" Все рассмеялись, полонез смешался, но веселья только прибавилось. Было слышно, как дамы говорили между собой:

— Как он мил, не правда ли?

— О да! Но кто он?

— Поэт Державин.

— Не слыхала о таком…

"Ничего, еще услышите", — весело думал Державин.

Самое сладостное произошло напоследок… Усталые гости рассаживались по каретам, Мария Дмитриевна разговаривала у подъезда с какой-то дамой. Прощаясь с Катей, Державин учтиво поцеловал ей руку, а потом неожиданно для самого себя вдруг перевернул ее тонкую кисть и запечатлел нежный поцелуй на голубой жилке запястья.

Внешне Катя оставалась спокойной, и безмятежная улыбка все так же играла на ее губах. Но он почувствовал, что дрогнувшие пальчики вдруг скользнули по его щеке. Быть может, случайно? Или это ему показалось?

Он возвращался домой, переполненный счастьем. Карета мягко покачивалась на рессорах, слышно было, как кучер Прошка покрикивал на зазевавшихся прохожих: "Пади! Пади!"

Перед мысленным взором Державина то и дело проносились воспоминания, словно живые картины на представлении в домашнем театре. Всю дорогу он предавался мечтам, а когда вернулся домой, некая мысль вдруг грозно и беспощадно всплыла в его голове, нарушив безмятежное счастье. Он пытался прогнать ее, но она не уходила, словно издеваясь над его наивными надеждами.

Прошел почти год с тех пор, как был заключен договор с Дворянским банком о рассрочке долга, а он не сделал ни одного взноса. Через месяц он должен погасить долг в 25 тысяч рублей, иначе его посадят в тюрьму, как Ивана Блудова, чтоб ему пусто было!

Выкраивать из жалованья не имело смысла, этих денег все равно не хватило бы, к тому же он был обязан вести образ жизни согласно своему положению в Сенате: в чиновничьем мире за этим строго следили. Вознаграждение за участие в войне, которое он получил, оказалось ничтожным, а надежды на протекцию могущественных покровителей не оправдались. Он не выгораживал и не жалел себя. Сам виноват! Но его обожаемая Пленира… Неужели ему придется расстаться с ней?