Чтение онлайн

В это самое время несколько черногорцев переходили реку; услыхав выстрел и увидав бегущего человека, они кинулись к Ягошу с криками:

— Эй, кого убили?

Увидя их, Ягош вернулся к бегу. Едва живой, тот держал в руке взведенный пистолет.

— Стреляй в меня, да простит тебя бог! — воскликнул, плача, бедный Ягош и встал под самое дуло пистолета. Раненый посмотрел на юношу и выронил оружие.

Подоспели люди. Это были трое Панковичей из Брдо.

— В чем дело? Что случилось? Кто убил человека?

— Кисмет! [21] — прошептал Бечир-бег, и глаза его закрылись навеки.

Ягош коротко рассказал о происшедшем. Упомянул и о том, что покойный собирался ночевать у своего побратима.

Панковичи на скорую руку соорудили носилки и понесли покойного в дом Радошевича. Подвернувшийся паренек повел за ними серого. Ягош, трясясь, точно в лихорадке, пошел в свое братство с печальной вестью. Сообщив ее, он тут же слег. Шобайче было убито горем. Как мог Миня нарушить слово господаря!

Наутро явилось около тридцати никшичан, они перенесли Бечир-бега в город. Никто из них не проронил ни одного слова упрека.

Молва о происшедшем быстро разнеслась по Брдо… «Невинно погиб человек на княжевой земле! Позор нам! В нашем краю впервые нарушена недавняя клятва… Мало расстрелять эту скотину. Следует отдать его народу на расправу!» Так судили-рядили люди.

На третье утро перед зданием суда на Орьей Луке собралось человек пятьдесят. Все молча сидели на камнях, прислонившись спиной к стене. Молчание нарушалось только тогда, когда здоровались, поминая имя божье, вновь пришедшие. Время шло, солнце стояло уже над головой, когда вдруг перед судом появился высокий крестьянин средних лет, в убогой одежде.

Люди от изумления даже не ответили на его приветствие. Кое-кто встал, но он быстро сел сбоку.

— С чего это вы нынче уступаете мне место? Разве я сегодня не такой же, каким был вчера? — улыбаясь, спросил он.

При виде его улыбки многие побледнели.

— Никола, брат, зачем ты сегодня здесь? — спросил пожилой крестьянин.

— И сегодня бог будет творить свою волю, как и вчера! — ответил Никола, набивая трубку. Один из парней принес горящий трут и поднес ему. — Почему бы мне и не прийти? — продолжал он, раскуривая трубку. — Надеюсь, не прогоните со сходки?..

— Нет, брат Никола! — начал старик. — Слава богу, не о том речь!.. Но хорошо бы тебе уйти отсюда… Ведь и самое мужественное сердце не все может снести!

Другие тоже стали его просить уйти, но он не захотел.

— Останусь, погляжу, пошел ли сын в отца!

Вскоре отворилась дверь суда, и вышел воевода Бошкович, за ним четверо судей. Люди встали. Слуги быстро вынесли деревянную скамью и стол.

— Садитесь! — сказал воевода и, помолчав немного, продолжал: — Братья! Суд состоится здесь, перед всем честным народом, как повелевает древний обычай. Выведите его!

Два солдата вывели связанного Миню. За ними вышел и Ягош.

— Бог в помощь! — крикнул Миня.

Отозвался один-единственный голос; узнав его, Миня слегка побледнел.

— Это я, сынок! — сказал Никола. — В добрый час, да сопутствует тебе сегодня счастье.

Сын глядел на отца несколько мгновений… Смотрел прямо в глаза, не отрываясь, наконец он улыбнулся и повернул голову к судьям.

— Миня Николин Кадович! — начал Бошкович. — Убил ли ты Бечира Письяка на дороге близ Шобайче?

— Воевода! — сказал подсудимый. — Слова не пророню связанным. Я сам отдался в руки суда, хотя отлично знал, что меня ждет. Я мог убежать в Албанию или в Австрию, но бог уберег! Кадовичи не бегут от смерти…

— Правильно… Спасибо, сынок! — прервал его отец.

— Потому прошу тебя, пусть меня развяжут!

Бошкович дал знак, и Миню тотчас развязали.

— Итак, говори, ты убил Письяка?

— Я!

— А за что?

— Бог мне свидетель, чтобы отомстить за дядю Саву, которого он зарубил под Тушиной…

— Когда Бечир-бег зарубил Саву, была война, а сейчас между нами мир и союз. Знал ли ты это?

— Знал!

— А знал ли ты о клятве господаря: кто убьет турка в Черногории, расплатится собственной головой, все равно как если бы убил черногорца?

— Не будь той клятвы, воевода, не стоял бы я здесь, а был бы уже на чужой стороне. Потому-то и пришел, чтоб не нарушить клятвы господаря… Все я знал, но другая клятва пересилила.

— Какая другая? — спросили судьи.

— Наша старая клятва — святая месть!.. Я из старых горцев, хоть еще и не оброс бородой; не мог я совладать с тем, что у меня в крови со времен Косова… {16} Сладко было отомстить за дядю, раз уж выпал случай, и в то мгновение не подумал я, братья, что нарушаю приказ господарев. Сейчас сожалею только об этом, а не о жизни! И, клянусь, не обрадуюсь, если вы меня сейчас помилуете, потому как знаю, что никогда он уж не посмотрит на меня ласково… и поделом… Вот я высказал все, что у меня на душе, а сейчас, господа судьи, не тратя понапрасну время, решайте.

Воевода нагнулся к писарю, и тот стал быстро писать.

— Жаль мне тебя, Миня! — растроганно промолвил воевода. — Жалко и отца, который потеряет кормильца, и, право же, в нашей нахии станет одним соколом меньше!..

— Спасибо, воевода… Вот ему сын! — И Миня показал на Ягоша, который стоял с опущенной головой у стены. — Ягош не оставит его на склоне лет!.. А таких соколов, как я, слава богу, полным-полно в нашем Брдо.

Писарь передал бумагу старейшине, тот поднялся.

Все встали и сняли шапки.

Не в силах больше смотреть на Миню и его отца, все стали расходиться.

— Воевода, окажи последнюю милость! — крикнул осужденный.

— Чего тебе, сынок?

— Пусть меня и завтра не связывают!

Бошкович, перекинувшись несколькими словами с товарищами, сказал:

— Что ж, будь по-твоему! — и быстро зашагал прочь.

Никола подбежал к сыну, обнял его и стал целовать.

— Уходи, отец… Пусти меня!.. И не приходи больше…

Остались с ним Ягош и стражники. К вечеру подошло несколько шобаичских парней, принесли ракии. Уже совсем поздно Миня лег между стражниками в зале суда. Среди ночи его разбудили. Он сел.