Чтение онлайн

Старуха вынесла из дома стул, Драгиша сел и закурил. Девочка продолжала свою работу; откуда-то подошел большой пегий пес и стал тереться о ногу Драгиши.

1895

Чиновник министерства Влайко Н., «Чудак Влайко», как прозвали его друзья, менял квартиру и снял первую же попавшуюся на Дунайской улице. В низком, темном проходе сильно дуло из сквозных ворот, которые вели в длинный двор с «квартирами» для бедноты — комната с кухней на семью; во двор выходило, верно, не менее дюжины дверей. Над всем двором, словно тенета, протянулись веревки с развешанным бельем. Откуда-то из-за этого тряпья до него донеслась мадьярская речь. Он свернул направо и поднялся по крутой деревянной лестнице на веранду. Слева было три двери и три окна, занавешенные изнутри зелеными шторами. В глубине виднелась одна дверь, справа — застекленная галерея.

Из средней двери вышла высокая пожилая женщина с гнилыми зубами и с узловатыми длинными пальцами. С первых же слов Влайко распознал в ней уроженку Баната. Комната, которую предложила ему старуха, оказалась просторной, только деревянная мебель была вся трухлявая. Железная кроватенка хромала на одну ногу, полированный столик с трещиной посередине едва держался на тонких ножках и, казалось, разлетелся бы в щепы от одного сильного удара кулаком. В этом же роде была и остальная обстановка: шкаф, умывальник, диван и три стула.

— Комната, как видите, хорошая и притом изолированная, — расхваливала старуха. — В ней прожил целый год господин Р., дипломат.

Влайко дал задаток. Ему понравилось, что комната обособлена и окна выходят на улицу.

Старуха добавила:

— Не беспокойтесь, сударь, вы останетесь вполне довольны! У нас есть и слуга, ученик, очень старательный юноша. Он сейчас куда-то вышел, но чуть что понадобится, вы только крикните: «Никодий!»

Влайко перебрался в тот же вечер.

На другой день Влайко поднялся рано, но по случаю какого-то торжества занятий в канцелярии не было, и он вернулся к себе около десяти. Хозяйка отсутствовала, дом казался вымершим. Ключ висел на дверном косяке. Влайко отпер и остановился на пороге, неприятно удивленный. Комната была в том самом виде, в каком он ее оставил, — постель не убрана, пол не подметен и т. д. Он хлопнул дверью и зашагал по комнате. Взгляд упал на табакерку — исчезла чуть ли не половина табака. Влайко окончательно взбеленился и заорал:

— Никодий!

За другой дверью послышался какой-то скрип, потом тонкий голосок что-то невнятно произнес. Влайко отворил дверь и снова крикнул:

— Никодий!

— Никодий! — повторил голосок.

— Что это?! Кто здесь? — спросил Влайко.

Голосок заскрипел снова.

— Ах, чтоб тебя кошка съела! — рявкнул Влайко, сообразив, в чем дело. — Фу! Эта противная баба держит попугая!

Он вернулся в комнату, стал перед столом и проворчал:

— Значит, таскают табак! И чего я злюсь? — продолжал он, снимая пиджак. — Высплюсь и уберусь отсюда, а старухе устрою какую-нибудь пакость! Разве так поступают с жильцами в первый же день?

Проснулся он примерно в полдень, быстро привел себя в порядок и вышел на веранду. Вдруг соседняя с ним дверь распахнулась, и оттуда показались старуха в очках на кончике носа, с цигаркой в руках, за ней болезненная молодая женщина с бледным лицом и воспаленными глазами и, наконец, юноша лет семнадцати — восемнадцати в опанках, среднего роста, плечистый, широколицый, румяный, с большими голубыми глазами. Из темной комнаты пахнуло йодоформом, какой-то кислятиной и дымом. Все трое, точно какая депутация, выстроились рядком и поклонились. Старуха стала оправдываться: и ей и Никодию помешало убрать комнату некое «непредвиденное обстоятельство», но больше это не повторится, наверняка не повторится! Пока она бормотала извинения, Влайко посматривал на дымок ее цигарки, и с языка его готов был сорваться вопрос: «А скажите, пожалуйста, у вас полагается, чтоб жилец снабжал вас табаком?» И как раз когда он хотел это сказать, в темной комнате пискнул попугай, и старуха шмыгнула туда. А молодая женщина, глядя на него с деланно-невинным видом, отчеканила:

— Честь имею представиться! Евфимия, вдова Расквасилова!

Влайко иронически поклонился. Затем так же насмешливо обратился к юноше:

— А ты господин Никодий?

Юноша расплылся до ушей.

Влайко ушел. В тот же день, после полудня, он получил аванс в счет жалованья и провел ночь в «Бульваре». На другой день Влайко проспал часов до трех. Когда он одевался, кто-то постучал в дверь.

— Можно! — крикнул Влайко и, увидев Никодия, спросил: — Есть здесь поблизости кафана?

— Да, вон напротив!

— Ступай принеси мне кофе!

После «великого бдения», как называл Влайко ночной кутеж, и долгого крепкого сна он обычно бывал в отличном настроении. Набивая трубку и мурлыча себе под нос, он отворил окно. По улице сновал народ.

Никодий принес кофе.

— Молодец, парень! — воскликнул Влайко и протянул ему немного табаку.

— Я не курю, сударь! Я… это… ни за что на свете не тронул бы ваше добро!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Влайко.

— Да… это… Вы, может, подумали, что я таскаю ваш табак!

— Значит, его ворует хозяйка! — заключил, смеясь, Влайко. — Скажи, на что, собственно, живут твои хозяйки?

— Я не говорю, — ответил Никодий, — что табак брала старая госпожа, однако… это… следует запирать! А насчет того, на что они живут, — так сдают комнату, потом госпожа Евфимия работает у модистки Кубиловой.

— Ах так! А тебе сколько платят?

— Да договорились шесть динаров в месяц и ужин! — ответил, пожав плечами, юноша, что, видимо, означало: «Одно дело договориться, а другое — получать! »

— Гм! Задаром служишь! Но, может, они тебя вознаграждают каким другим манером?

Никодий выпучил глаза. Его удивление и непонимание намека было искренним.

— А они здесь? — спросил Влайко.

— Нет! Можно идти?

— Можешь. А скажи, где попугай?

— Какой попугай?

— Разве у твоей хозяйки нет попугая?

— Нет!

— Черт возьми, что же это было? Вчера я слышал крик попугая в соседней комнате!

— Это, сударь, — печально промолвил юноша, — не попугай, а Эмил!

— Эмил! Какой Эмил?!

— Сын госпожи Евфимии!

Влайко пожал плечами и подошел к окну.

Глазея на прохожих, он выкурил две трубки и собрался выйти из дому, но на веранде его задержала странная картина.

Около средней двери, за столиком у стены, на стуле с перекладиной, сидел ребенок и водил пальчиком по какому-то разостланному перед ним листу. Никодий, присев перед ребенком на корточки, внимательно следил за движением его пальца. Оба были настолько увлечены, что не слышали шагов Влайко. Он остановился. Тяжелый запах йодоформа наполнял веранду. Влайко тотчас увидел, что левая нога малыша припухла и перевязана; левая рука, тоже перевязанная, висела, словно чужая.

— Вот!.. Вот он! — взвизгнул малыш, ткнув пальчиком в одну точку. — Разве я не сказал, что найду? — спросил он с важностью.

— Ты все знаешь, милый мой Эмил! Ты моя гордость! Ах, как я тебя люблю! Поцелуй меня!

— Не хочу!

— Ну поцелуй!

— Не хочу, — повторил мальчик, однако нагнулся, и они поцеловались.

Влайко шагнул ближе и спросил:

— Что вы тут делаете?

Никодий загородил ребенка и смутился так, будто его уличили в каком-то проступке.

— Играете? — мягко спросил Влайко.