Чтение онлайн

— Что мне теперь делать, а? Что мне делать, Герман Сильвестрович?

— Слушай сюда, доктор, — тихо и жёстко заговорил Валет, и голос его звучал так холодно и зло, что собеседник почти наверняка содрогнулся. — Сейчас ты будешь делать ровно то, что я скажу. Выполнять всё чётко. Иначе, Леня, тебе не то что тюрьма светит — ты до нее не доживёшь. Лично отправлю тебя туда, где нет ни передачек, ни режима, ни следаков — только темнота и вечный покой. Усёк?

— За что?! — всхлипнул главврач, явно проваливаясь в истерику. — Я же всё, как вы велели, делал!

— Значит, делал хреново! — перебил Валет. — Иди сейчас и молись, Ленчик, чтобы я нашёл Дирижёра раньше ментов. Если он попадёт к ним, если кто-то его схватит, то это будет не просто твоя вина — это будет твой конец. Ты понял меня?

— Понял, — дрожащим, противным шёпотом проговорил Киреев и отключился.

Валет медленно положил трубку на стол, несколько секунд тупо смотрел перед собой, чувствуя, как дорогой ресторан вокруг него исчезает, превращаясь в какую-то размытую, абстрактную декорацию.

В голове билась одна мысль: Дирижёр жив, он на свободе и совершенно безумен. Он теперь не человек — он монстр. Вырвавшийся на волю зверь, который может разрушить всё, что Валет так долго и тщательно выстраивал.

Герман Сильвестрович поднял взгляд на испуганного официанта, осторожно приблизившегося к столику. Выдавил из себя холодную, профессиональную улыбку, которая никак не вязалась с его побледневшим и словно бы твёрдым, как кусок мрамора, лицом, и медленно произнёс:

— Счёт, пожалуйста. У меня срочные дела.

Я решил навестить Палыча в больнице. Всё-таки именно его ЧОП охраняет объекты, которые принадлежат Валькову, и вполне возможно, что за ненавязчивым, доверительным разговором мне удастся из него что-то вытянуть. Хотя, конечно, говорить со старым опером всегда непросто. Палыч далеко не простак и не тот, кого можно было бы легко и быстро развести на откровенность.

С ним необходим был особый подход. Нужно было, чтобы он ко мне проникся. Хотя, кажется, совсем недавно у меня это получалось. Он смотрел на меня каким-то особым взглядом, в котором ясно читалось, что он видит во мне сходство со своим старым другом из прошлой жизни. То есть со мной, с Лютым.

В этот раз я решил подготовиться основательно. Купил полкило конфет «Буревестник». Это были те самые конфеты из девяностых, которые я в своё время безуспешно искал по всему городу. Найти их и сейчас оказалось не так-то просто — пришлось изрядно побегать по магазинам. Но в итоге конфеты всё-таки оказались у меня в руках.

Помимо конфет, я потратил немало времени на поиски ещё одной вещицы. За ней пришлось даже поездить больше, чем за «Буревестником». В конце концов, нужная вещь нашлась в продаже по объявлению на одном из интернет-порталов. Кое-какие, конечно, видел я и в магазинах, но всё не то — слишком современные, с прибамбасами.

Я сложил подарки в пакет и направился в больницу. Как всегда, прихватил свой рюкзачок с оружием. Дирижёр выжил и теперь на свободе. Из сводок МВД я точно знал, что его не взяли — это бы тихо не прошло. Убийство в больнице произошло как раз на территории Заводского ОМВД, то есть моего отдела. Наши ребята первыми выехали на место и отрабатывали это преступление.

По официальной версии, в палате лежал некий гражданин Иванько. С травмой глаза, причём вовсе не огнестрельной, а какой-то бытовой. При нём не оказалось ни документов, ни медицинского полиса. Как он попал в клинику — администрация толком объяснить не могла. Со слов главврача, вроде как, его поместили туда именно что без документов или по ошибке, или по чьему-то недосмотру, а может, и вовсе из-за банальной бюрократической неточности.

Версия администрации клиники выглядела крайне нелепо. Они утверждали, что гражданин Иванько каким-то образом просочился к ним без документов, при этом щедро заплатив за анонимность. Впрочем, клиника частная, и ничего сверхъестественного в том, чтобы пациент пожелал сохранить своё имя в тайне, никто не видел. За это работникам клиники никакой ответственности не грозило, по крайней мере, уголовной точно.

Однако в том, что этим загадочным пациентом был именно Савченко, я даже не сомневался. Только такой человек, как он, мог настолько хладнокровно и безжалостно убить врача. И потом, в одном городе в этот же самый момент — ещё один человек с дыркой вместо глаза? Ну нет. К тому же сотрудники клиники довольно точно описали внешность пациента и по совместительству нападавшего, и это описание почти идеально совпадало с обликом Дирижёра.

На месте преступления следственно-оперативная группа тщательно провела осмотр палаты, где находился подозреваемый. Были изъяты все отпечатки пальцев, биоматериал с постельного белья, частички эпидермиса, следы потожирового вещества, неизменно остающиеся на тканях и предметах, контактирующих с человеком. Теперь было лишь делом времени провести биологические и дактилоскопические экспертизы, прогнать полученные образцы ДНК и отпечатков по полицейским базам данных и окончательно установить личность нападавшего. Конечно, если пальчики и генотип Савченко в этих базах вообще числится. Не исключено, что в этом плане он чист, хотя… как бывшего сотрудника ГРУ, где-то его отпечатки должны иметься — в одном из служебных сегментов дактобазы.

До больницы я добрался довольно быстро. По полупустым улицам это несложно, город ещё не успел задохнуться в пробках и душной сутолоке вечернего часа пик.

Поднявшись на нужный этаж, я остановился у дверей палаты, поправил белую одноразовую накидку и натянул тесные бахилы поверх туфель. В таких всегда чувствуешь себя каким-то нелепым клоуном из цирка, идешь шурша и пытаясь не поскользнуться на больничной плитке.

Я постучал в дверь, чуть приоткрыл её и шагнул внутрь. Пал Палыч Черкасов, старый опер, сидел на больничной койке и смотрел телевизор, подвешенный на стене напротив. Шёл какой-то сериал из девяностых, один из тех, где менты постоянно курят, пьют водку и растворимый кофе. И с перестрелками, но без единой царапины, ловят братву, а в дежурной части у них вечно один и тот же бессменный дежурный сидит, совсем как у нас Ляцкий. Палыч явно пересматривал «Улицы разбитых фонарей» — классику жанра, которую знал, наверное, наизусть, но всё равно смотрел снова и снова, находя в нём что-то своё, давно ушедшее и близкое.

Увидев меня, он тут же оживился и широко улыбнулся:

— О, какие люди в Голливуде! — воскликнул он, использовав одну из своих любимых и часто повторяемых фраз. — Здорово, Максим!

— Привет, Пал Палыч, — улыбнулся я в ответ, шурша пакетом и бахилами, вошёл в палату и уселся на свободную табуретку рядом с кроватью.

Черкасов, кряхтя и морщась от боли, привстал на локте и, поглядев на свою перебинтованную ногу, протянул мне руку. Пожатие у него было крепким.

— Ну, извини, Максим, что не встаю, — с неловкой усмешкой проговорил он. — Сам видишь, почти инвалид.

— Да ладно тебе прибедняться, — хмыкнул я, отмахнувшись. — Мы с тобой ещё на твоей свадьбе отпляшем. Да так, что мало не покажется.

В эту секунду лицо его вдруг словно померкло, улыбка исчезла, а глаза затянуло мимолетной грустью. Он опустил голову, посмотрел на свои руки и тихо, чуть слышно вздохнул:

— Свадьба, говоришь… Эх, Максимка. До свадьбы моей далеко. Я ведь после смерти Маринки так и не женился снова.

Я это прекрасно знал. Но сейчас сделал вид, будто услышал об этом впервые. Даже слегка удивлённо вскинул брови, изображая невинное любопытство, и осторожно спросил: