Чтение онлайн

Илья не отвечал, продолжая смотреть на себя в зеркало.

– А знаешь, кому пришла в голову эта идея? Догадайся! Дашенька Канищева... Она и рисунок нашла.
– Галина Васильевна повернула сына к себе, крепко прижала ладони к его щекам и заговорила горячо, глядя в глаза почти в упор: - Даша любит тебя, Илюшенька! Любит так, как сегодня уже не любят! Всем сердцем, всей душой!

– Я коммунист, мама, - сказал Илья и попытался высвободиться, но ему это не удалось: мать сжимала его щеки так крепко, что глаза у Ильи сделались круглыми и смешными, а губы сложились в бантик.

– А разве коммунисты, разве настоящие коммунисты не любили? У Маркса была его Женни, у Ленина - Надежда Константиновна и Инесса Арманд. Коммунисты, Илюшенька, тоже люди!
– Галина Васильевна вдруг задохнулась от переполнявших ее чувств и стала осыпать лицо Ильи - глаза, лоб, нос - громкими, крепкими поцелуями...

3

Печенкин сидел один в темном кинозале, смотрел "Бродягу", лузгал семечки, выплевывал шелуху на пол, но лучше ему, похоже, не становилось, та счастливая отключка и не думала приходить. Внезапно что-то затрещало, пленка косо оборвалась и экран стал белым. В зале зажегся свет. Владимир Иванович посидел неподвижно, повертел головой, прислушиваясь к тишине, обернулся, взглянул на окошечко киномеханика, вновь посмотрел на белый экран, после чего сунул в рот два сложенных колечком пальца и пронзительно, по-разбойничьи засвистел. Экран, однако, оставался белым и немым. Тогда Владимир Иванович затопотал по гулкому деревянному полу и завопил дурным голосом:

– Сапожники! Кино давай!

Но там, наверху, все не слышали, и тогда Владимир Иванович поднялся и затопотал громче и заревел, вскидывая попеременно сжатые в кулаки руки, натурально заревел, как медведь.

И свет в зале погас, а на экране вновь возникло изображение. Печенкин облегченно выдохнул, опустился в фанерное кресло, вытер вспотевший лоб и почувствовал, что отпустило... Но, всмотревшись в экран, вновь поднялся. Там была не Индия - не солнце, пальмы и песни, а грязь, холод и кровь, там была Россия. Урбанский рвал на себе гимнастерку и требовал, чтобы стреляли в грудь. Это был не "Бродяга", это был "Коммунист". Печенкин сразу все понял.

– Коммунист!!
– яростно заорал он и побежал из зала.

4

В проекторской как Мамай прошел. Видимо, Наиль искал нужную ему пленку: множество их, размотанных и перекрученных, лежали всюду большими змеиными клубками.

Сам Наиль, пьяный, как зюзя, сидел на стуле, играл на гармошке и пел:

Талы, талы, талы бегелеп тора,

Талы, талы, талы бегелеп тора

Тагын бер куресе килеп

Узек эзелеп тора*.

Владимир Иванович растерянно улыбнулся и крикнул:

– Наиль!

Тот перестал играть и петь и внимательно посмотрел снизу на Печенкина, пока еще его не узнавая.

– Ты ж не пьешь, Наиль!
– улыбаясь, удивленно проговорил Печенкин.

Наиль, кажется, наконец его узнал, но не смутился и не испугался, а, выпятив грудь, проговорил важно:

– Кто барин? Татарин барин.

И вновь заиграл и радостно запел ту же песню, которую, видимо, наконец вспомнил:

– Талы, талы, талы бегелеп тора.

Печенкин обвел проекторскую взглядом и увидел на столике в углу пустую хрустальную бутылку из-под армянского коньяка. Стрекотал проектор, крутились бобины, ползла пленка.

За спиной Владимира Ивановича беззвучно материализовался седой.

– Ни хрена себе, - сказал он и присвистнул.

Переступая через клубки пленки, как через сугробы, Владимир Иванович подошел к квадратному окошечку в стене и посмотрел на экран.

– Теряем людей! Хороших людей теряем!
– слегка картавя, с горечью в голосе проговорил Ленин.

Печенкин повернул голову и внимательно посмотрел на седого. Тот смущенно засмеялся и махнул рукой.

– А шебутной ваш друг, ой шебутной! Он, когда я его сюда вез, проснулся и все одно и то же: "Бог сегодня не актуален! Бог сегодня не актуален!" Я говорю: "А кто говорит, что актуален?" - Седой снова засмеялся.

– А ты чего же, отпустил его, что ли?
– спросил Печенкин, глядя не на седого, а на играющего и поющего Наиля.

– Да никуда я его не отпускал!
– возмутился седой.
– Я его в комнате охраны закрыл - он заснул сразу. Потом иду, мне навстречу Галина Васильевна: "Где он?" Я говорю: "Там-то и там-то"...
– "Мне надо с ним поговорить, дай ключ". Ну, я дал ключ... Она взяла ключ... И все.
– Седой развел руками.

Печенкин улыбнулся, подходя к седому, понимающе кивнул, положил ему на загривок свою пятерню, припечатался лбом ко лбу и заговорил:

– Ушел так ушел. Это горе не беда, Нилыч, это горе не беда. Рулек у "мерса" отломали, вот беда так беда. Третий. Третий, Нилыч, рулек...

Седой дернулся, пытаясь освободиться, но Печенкин не дал ему это сделать.

– Да как же, Иваныч, я только проверял, на месте он, - зашептал седой, пунцовея.
– На месте он. Торчит. Только сейчас проверял.
– Седой снова попытался освободиться, отчего его щеки приобрели уже синюшный оттенок, а глаза болезненно увлажнились.
– Не отломали, Иваныч, - прохрипел он, теряя последнюю надежду.

– Не отломали, значит, отломают, - спокойно и жестко Печенкин подвел итог беседы и сильно, больно, гулко стукнул своим лбом лоб седого.

XXVI. Великая тайна семьи Печенкиных

1

Они стояли друг против друга, как враг напротив врага, - муж и жена.

Галина Васильевна скрестила на груди руки, чуть откинувшись назад и выставив вперед ногу, - она смотрела на мужа иронично, с нескрываемым чувством превосходства, смотрела сверху вниз, хотя, вообще-то, Владимир Иванович был выше ее ростом. Но сейчас он был ниже, меньше и на глазах уменьшался в размерах. Пружина сжималась, Печенкин наливался яростью, под самую завязку наливался, теперь у него был выбор: либо в конце концов и очень скоро взорваться и разлететься к черту на тысячу клочков, либо на ту же тысячу клочков разорвать свою законную жену. Явно он выбрал второе. Галина Васильевна видела и понимала это. Она была готова к такому исходу, и готовность быть разорванной на тысячу клочков собственным мужем возвышала ее, делала значительнее.

– Ты... отпустила... Юрку?
– неожиданно высоко, пискливо спросил Владимир Иванович.

– Я его не отпускала, - сразу же ответила Галина Васильевна, спокойно и убедительно.

– Я повторяю: ты отпустила Юрку?
– На этот раз Печенкин не оплошал, это был его всегдашний голос.

– Я повторяю, я его не отпускала, - ответила Галина Васильевна еще более убедительно.

– Но он бы... сам бы... не ушел, - несколько растерянно проговорил Печенкин.
– Он же мертвый был!

– Нет, он быстро ожил, - не согласилась Галина Васильевна.

– Значит, отпустила?!

– Я его не отпускала. Я его выгнала, - опять же спокойно и с легкой улыбкой на устах ответила Галина Васильевна.

Печенкин не поверил своим ушам. Он отступил на шаг и долгим внимательным взглядом посмотрел на жену.

– Как?
– выдавил он наконец.

– Как?
– повторила Галина Васильевна.
– Очень просто. Я сказала: "Исчезни из нашей семьи навсегда".
– Она смотрела на мужа просто и открыто.

– Исчезни из нашей семьи навсегда?
– повторил удивленный Печенкин.