Последний коммунист
Шрифт:
– А звук?
– спросил Владимир Иванович.
– Звука нет, - ответил из-за спины начальник УФСБ.
– Илюха!
– обрадованно воскликнул Печенкин, узнав среди троих сына.
– А рядом кто? Где-то я их видел... Кто они?
– Подельники, - мрачно ответил генерал.
– Черножопая и узкопленочный, - добавил мелкий и засмеялся.
Илья бросил что-то за ворота храма и побежал, за ним поочередно побежали двое.
– Куда это они?
– поинтересовался Владимир Иванович.
– Не куда, а откуда. Они храм заминировали, - объяснил генерал.
– Какой храм?
– Тот самый...
– ответил генерал.
– Хрустальный, - подсказал седой.
– Хрустальный, - повторил генерал.
– Зачем?
– вяло поинтересовался Печенкин.
Генерал пожал плечами.
– Следствие выяснит.
Экран погас.
– Конец фильма, - прокомментировал седой.
Печенкин вздохнул, улыбнулся, поежился, потер ладони и обратился ко всем троим:
– Ну что, выпивать-то будем? А то у меня ноги замерзли...
– А ты какой размер обуви носишь?
– неожиданно поинтересовался генерал.
– Сорок третий, а что?
Генерал положил на стол папку, а сверху свою руку и, глядя в глаза Печенкина, внимательно и серьезно объяснил:
– Здесь все необходимые документы: полетный сертификат и все такое прочее. В срочном порядке вы должны улететь со своим сыном...
– Генерал помолчал и прибавил: - К грёбаной матери...
– Это вы серьезно или шутите?
– искренне недоумевая, спросил Печенкин.
– Да куда уж шутить, завтра от этой шутки вся Россия содрогнется, ответил генерал недовольно.
– Повтори, что сказал!
– выкрикнул вдруг Владимир Иванович, ухватив генерала за лацканы пиджака и вытягивая к себе. Столик упал, документы рассыпались, телевизор свалился и разделился на пластмассовую коробку и всю остальную электронную требуху. Генерал уперся руками в плечи Печенкина, пытаясь оторваться, но это ему не удавалось.
– Повтори!
– яростно потребовал Владимир Иванович.
– Завтра... вся... Россия...
– прохрипел генерал, почувствовав, видимо, что иначе Печенкин его не отпустит, но Владимир Иванович не отпускал и снова требовал:
– Повтори...
Налицо было непонимание: Печенкин требовал повторить другое, про мать, а генерал думал, что про Россию. Это не понимали и седой с мелким, они вцепились в локти Печенкина, пытаясь разорвать его мертвую хватку, каждый говоря о своем.
– Не Нилыч, а Василий Нилович, - напоминал седой, а мелкий жаловался:
– Телевизор раскокали, гляньте вон...
Но Печенкин не желал нечего слышать, кроме одного.
– Повтори!
– требовал он снова и снова.
– Завтра... вся... Россия...
– послушно хрипел генерал.
Печенкин мог его задушить.
– Повтори...
– Завтра...
– Генералу не хватало воздуха, и тогда мелкий пришел ему на помощь.
– Завтра вся Россия содрогнется!
– Завтра вся Россия содрогнется!
– подключился и седой.
– Повтори...
Они топтались вчетвером по важным, видимо, бумагам и потрескивающим деталям телевизора, словно исполняли какой-то странный и страшный мужской танец, повторяя и повторяя:
– Завтра вся Россия содрогнется...
– Завтра вся Россия содрогнется...
– Завтра вся Россия содрогнется...
– Завтра вся Россия содрогнется, - повторил и Печенкин и отпустил вдруг генерала. Тот повертел шеей, откашлялся, поправил пиджак и резко, профессионально ударил Владимира Ивановича в середину лица. На подбородок и грудь Печенкина хлынула черная густая кровь. Он наклонился и подставил под нее сложенные лодочкой ладони.
Генерал еще раз поправил пиджак и обратился к седому:
– У тебя какой размер ноги?
– Сорок первый, - с готовностью ответил седой.
– А у тебя?
– Тридцать девятый, - мелкий почему-то испугался.
Генерал махнул рукой, сел на пол и стал расшнуровывать свои ботинки.
XXXII. А я новую песню сочинила
1
Все те дни, когда Печенкин-отец безвылазно пропадал на своей работе, Печенкин-сын безвылазно пропадал на своем чердаке. Илье приносили туда еду вкусную, полезную, разнообразную, но он отказывался, ограничиваясь дедушкиными сухарями и пепси-колой. После попытки самоубийства в молодом человеке проснулась яростная и веселая жажда жизни: он почти не спал, и то читал вслух Ленина, то разучивал по дедушкиному песеннику и громко распевал революционные песни, то что-то писал и, смеясь, рвал написанное. Вообще, он много смеялся, даже когда читал Ленина. Особенно Илью почему-то веселили слова вождя из работы "Социализм и религия": "Мы требуем полного отделения церкви от государства, чтобы бороться с религиозным туманом чисто идейно и только идейным оружием, нашей прессой, нашим словом". Это место Илья перечитывал много раз и всегда заливисто хохотал.
В один из вечеров, когда стемнело, он надел красную швейцарскую курточку, узкие брючки и клоунские ботинки, чтобы не привлекать внимание охраны, перелез через забор, поймал попутку и поехал в Придонск. В кабине маленького грузовичка, глядя на ритмично возникающие и исчезающие придорожные столбы, Илья стал напевать - сначала про себя, а потом, чтобы не удивлять водителя, в четверть голоса - ту самую мелодию, которую исполнял однажды в их доме оркестр под управлением знаменитого дирижера:
Ту-у-ду-у, ду-ду-ду
Ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду-ду-ду...
Водитель, худой, с заостренным вперед лицом, большим острым носом и треугольным кадыком, прислушался и неожиданно подхватил:
Ту-ри-ру-ри-ру
Ту-ри-ру-ри-ру...
До самого Придонска они исполняли хором увертюру Дунаевского к фильму "Пятнадцатилетний капитан" и расстались, можно сказать, друзьями.
В Придонске Илья первым делом пошел в парк Воровского, сел на ту же скамейку, на которой сидел однажды, когда сзади подошла Анджела Дэвис и приставила к его виску револьвер. Это было небезопасно - поздним вечером находиться в парке Воровского одному, но Илья как будто не испытывал страха, наоборот, он время от времени нетерпеливо вертел головой, словно ожидая, что кто-то подойдет, и удивляясь, что никто не подходит. Так никого не дождавшись, а лишь замерзнув, Илья поднялся и направился к "Макдоналдсу", то выбивая зубами дробь, то бодро напевая:
– Ту-у-ду-у-ду-ду-ду...
В "Макдоналдсе" он с удовольствием умял полдюжины гамбургеров и выпил три больших стакана с клубничным коктейлем, отчего замерз еще больше.
ЖЭК, он же Совет ветеранов, был закрыт, и в школе, где училась Анджела Дэвис, не горело ни одного окна.
На привокзальном базарчике зябли унылые кавказцы, Илья спросил их про корейца, торгующего корей-ской морковью, и они ответили, смеясь, что кореец женился. Илья тоже засмеялся.
После этого он отправился на Заводскую площадь. Она была пустынна и неприветлива. Холодный ветер гонял по пыльному асфальту напузыренный целлофановый пакет. Хрустальный храм светился зыбким негреющим светом. Дрожа и сутулясь, пряча руки в карманах курточки, Илья подошел к памятнику Ленину, шмыгнул носом и заговорил, глядя в постамент: